Солдатские дети казались нашим правителям весьма эффективным средством пополнения рядов армии. Фактически самовоспроизведение солдат. Правда, за двумя неприятными исключениями. На взращивание требовалось значительное время – это только в сказке человек мог расти «не по дням, а по часам». На деле же ставить человека под ружьё можно было не ранее 17-ти годов. За это время младенца ставили на довольствие, он рос и фактически обеспечивал своих родителей за счёт средств бюджета. Всё это время государство финансировало семью будущего солдата и далеко не всегда эти инвестиции оправдывали ожидания.
Чтобы самовоспроизведение было как можно эффективнее, к кантонистам приравнивали даже незаконнорожденных детей солдаток, действуя по принципу «не важно от какого семени, важно из чьей утробы». Но, как мы знаем из физики, действию всегда есть равное и противоположное противодействие. Чем сильнее давили на пресс, тем больше находилось людей, готовых искать новые лазейки – например, некоторые матери пытались скрыть истинное происхождение своих сыновей.
****
Так, 12-го июля 1834 года в Верейский Земский Суд обратился малолетних графов Шуваловых села Набережной Слободы Московской губернии вотчинный голова Терентий Афанасьев, который заявил, что в числе военных кантонистов с 1818 года состоит незаконнорожденный сын солдатки Афимьи Петровой Иван, по крёстному отцу Михайлов.
Основная проблема заключалась в том, что женщина была замужем несколько раз и сама Петрова признавать себя солдаткой (а, следовательно, и сына кантонистом) категорически отказалась -
«… она, Петрова, в прошлом 1831 году объявила, что она солдаткой никогда не была, а была в замужестве за крестьянином одной с ней деревни Волчёнок Василием Логиновым, сосланным в прошлом в 1800 году за дурное поведение в Сибирь на поселение, что по учинённой справке, действительно, оказалось. Показанного сына своего она прижила после его незаконно.
С изъяснением оного управления их вотчины от бургомистра Наума Алексеева в марте месяце онаго ж года было подано в сей суд объявление по поводу, что оный Михайлов из Военного Ведомства исключён. При составлении сказок 8-й ревизии открылось: что вышеописанная жена Петрова после ссылки мужа её в 1800 году на поселение, вышла вторично в замужество одной вотчины бывшего сельца Кутменёва за крестьянина Егора Григорьева в 1812 году, который в том же году отдан в рекруты. После коего и прижила она означенного Михайлова в 1817 году, следовательно, он, Михайлов, и должен принадлежать Военному Ведомству…».
Казалось бы, проще простого – посмотрите метрическую запись и всё станет ясно, однако в дело вмешалась «политика», чем не преминула воспользоваться пронырливая солдатка:
«… все документы, кои бы о том могли удостоверять, во время нашествия в 1812 году неприятеля утрачены, а потому она, Петрова, положительно желает сим случаем воспользоваться, скрыв настоящее звание своё, ложно именовала себя крестьянкой. Назвалась и в данном сему суду показании сим званием…».
Собственно, о каких именно утраченных документах шла речь, не известно. Если Иван Михайлов был рождён в 1817 году (т. е. спустя 5 лет после вторжения Наполеона), то как метрика могла потеряться «во время нашествия»?
В общем, расследование этого непростого дело было поручено дворянскому заседателю Медвецкому, который занялся единственно возможным и правильным делом - опросом свидетелей. Первым свидетельские показания давали односельчане Петровой, которые заявили, что «свечку они не держали», а посему от кого именно на свет появился Иван Михайлов, знать не знают, и не ведают. Петрова же твёрдо стояла на своём:
«… Деревни Волчёнок староста Дмитрий Игнатов со крестьяны показал, деревни их сосланного в прошлом 1800 году за дурное поведение в Сибирь на поселение крестьянина Василия Логинова жена Афимья Петрова до 1812 года имела жительство в своём селении, а после того в оном не жила, и где проживала неизвестно. Прижитый ею незаконный сын Иван по крёстному отцу Михайлов по какому случаю зачислен был в кантонисты, они не знают, и была ли она в замужестве одной с ними вотчины за крестьянином сельца Кутьменева Егором Григорьевым, равно был ли оный отдан в 1812 году, отозвались неизвестностью. А означенная жёнка Петрова в прошлом 1831 году, явясь к вотчинному бургомистру, объявила, что она солдаткой никогда не была, а находилась, как сказано выше, за крестьянином Логиновым. Почему от бургомистра их куда следует подано было объявление, об исключении её сына из кантонистов, который и был исключён…».
Опрос жителей сельца Кутьменева ничего существенного в деле не прояснил и даже оставил вопросов больше, чем ответов:
«… Сельца Кутьменева староста Елисей Иванов, также со крестьяны, изъясняют, что не показано о рождённом солдаткой Афимьей Петровой сыне Иване по крёстному отцу Михайлове, при чинимом им заседательстве в 1832 году о кантонистах разыскании, единственно потому, что она, Петрова, со времени отдачи второго мужа её, крестьянина Егора Петрова в 1812 году в рекруты, никогда в сельце Кутьменеве жительства не имела, и где находится не известно, и имела ли детей не знают…».
После чего опросили саму «виновницу»:
«… Солдатка Афимья Петрова показала, что после ссылки первого её мужа, деревни Волчёнок крестьянина Василия Петрова, действительно она была в замужестве за крестьянином сельца Кутьменева Егором Григорьевым только один год, тот самый, в котором было нашествие неприятеля.
И по поступлении его тогда же в военную службу, она после того года через 4 или 5 незаконно прижила сына Ивана, по крёстному отцу Михайлова, с коим начала проживать в разных селениях, пропитываясь от подаяния милостынью, но постоянного жительства нигде не имела…».
В общем, после ухода нового мужа в рекруты, Петрова не стала жить в его деревне, а предпочла «бомжевать». Ребёнок, скорее всего, был не от мужа, но власти это мало интересовало. Официальный брак с человеком, которого приняло под своё крыло Военное Ведомство, сулил для ребёнка от этого брака лишь один выход – армейскую службу. Таковы были законы.
Оставшись одна с ребёнком на руках, Петрова решила выдумать историю:
«… Потом в деревне Волчёнок и сельце Кутьменеве, в коем о сыне её Иване, на спрос вотчинника сказывала, что оный прижит ею от первого мужа во крестьянстве, желая, чтоб оный был оставлен во крестьянстве и при старости её лет иметь от него пропитание…».
Однако главная беда заключалась в том, что её и ребёнка в проводимую в 1834 году 8-ю ревизию не внесли и Петровой ничего не оставалось делать, как сознаться:
«… Но как оного в 8-й ревизии по вотчине графов Шуваловых не показали, и по улике её вотчинными Начальниками учинила добровольное сознание, что она есть солдатка, и в таковом звании рождён был ею означенный сын…».
Результат – незаконнорожденный сын Иван по крёстному отцу Михайлов был зачислен в военные кантонисты, о чём и было с успехом доложено «Его Превосходительству господину Московскому Гражданскому Губернатору и кавалеру».
****
О нелёгкой жизни солдатки в те времена писалось многое и многими.
Крестьянка, проводившая мужа на службу, получила статус «соломенной вдовы». Естественно, такая ситуация, когда не существовало встреч с семьей, отсутствовала переписка, а годы разлуки были бесконечными, негативно сказывалась на судьбах людей. Дети росли без отца. Да и радость материнства часто приходила к ней позже, когда появлялся ребёнок от другого мужчины.
Как только женщина становилась солдаткой, она переставала быть крепостной и могла перемещаться по стране как хотела. Бездетные могли отправиться вслед за мужем, чтобы быть ближе к нему. Но такие попадали в полную зависимость от полкового командира, который и определял, есть ли для них работа. Однако вслед за мужем отправлялся лишь незначительный процент женщин. Многие не решались изменить жизнь и оставались в своей деревне. Они жили в доме мужа или возвращались к родителям, но и в том, и другом случае могли вести себя достаточно свободно и изменять супругу. Ведь солдат порой отсутствовал по несколько десятилетий, а иногда и не возвращался. Часть солдаток ехали в города, искали там работу, и нередко становились проститутками.