С Ритой они учились вместе в университете, мама и Рита. Рита, как мне казалось, старалась быть модной. И все пики Ритиной моды находились на верхушках её нелепых шляпок. Маленькой я очень любила рассматривать картинки Бидструпа. Так вот Ритины шляпки были прямо-таки списаны оттуда. А Ритины две сестры в те времена мне мало запомнились. Наверное, потому что были люди как люди, без пиков.
Кое-что из этого вскоре, как я думаю, разлетится по всему инету. А именно: из прошлого Ритиной семьи осталась такая невыдуманная история. Сергей Рахманинов после революции эмигрировал в США, чем заслужил себе звание врага народа. Его брата, Аркадия, выслали после этого в Самарканд. А в Самарканде он каким-то образом познакомился с семьёй Ритиной бабушки. Бабушку эту я знала, но уже в те времена, когда она была действительно бабушкой. Старенькой, бесформенной и доброй. Все называли её Панюмбой. А тогда, при Аркаше, она была ещё не Панюмбой. Она была молодой женщиной, с детьми и мужем. Молодой, фигуристой и красивой. Муж её занимал очень высокий пост главы города. Возможно, он мог как-то помочь Аркаше. А, может, и не мог. Может, он боялся ему помогать, я не знаю. Но знаю, что Панюмба подкармливала Аркашу. Может быть даже, она не одного его подкармливала…
Аркаша тоже был музыкантом, но, в отличие от брата, музыке предпочёл математику. Он работал в финансово-экономическом техникуме на улице Шаумяна, и подрабатывал, готовя к экзаменам абитуриентов. Наверное, услуги брата врага народа были совсем не нарасхват. «Он очень скромно жил» - характеристика, мало отражающая последние месяцы его жизни. Он бедствовал?! – чушь!!! Он проводил бессонные ночи в мыслях «а что дальше?» и «зачем это «дальше?», и долго ли всё ещё продлится, вся эта пытка, это унижение, эта необходимость, данная свыше кем-то столь бесстрастным, что ценность жизни в бесконечном течении времени становилась, как капли самогона, выгнанные из килограммов и литров сырья…
Когда началась война, Сергей Рахманинов перечислил на счет Родины-матери миллионы чего-то. Явно не пуговиц и не пар кирзовых сапог. Родина приняла его дар скромно, но как должное… Скромность – она украшает. Родина скромно и как должное приняла его дар, и скромно продолжала считать Рахманинова врагом народа. Сергей умер вскоре, всего два года спустя, завещав все Аркаше…
Миллионер Аркаша Рахманинов продолжал жить в жуткой нищете, подкармливаемый Панюмбой. Будучи талантливым музыкантом и математиком. Он ненадолго пережил брата. Последнее, что он продал перед смертью – было его пенсне. И вот что: это не выдумка никакая. Да, он продал пенсне. Интересно, успел ли он поесть на эти деньги? Или хотя бы выпить? Хоронили без гроба, откуда в такой лихой период в Самарканде доски?... Досок-то и в нормальные времена не водилось. Во всяком случае, все великие узбеки, ну, там, Тамерлан какой-нибудь – никаких тебе досок! Благородный камень! А уж безвестный русский… Без пенсне, тем более...
Он был уже таким тощим, высохшим… В общем, маленьким и лёгким. Его завернули в старые газеты, миллионера, брата Сергея Рахманинова, и закопали. Место захоронения никто не запомнил, впрочем, и не только его. Интересно, какой была музыка, которая крутилась последней в его голове?..
Уже давным-давно нет того большого начальника, коим был муж Панюмбы, и уже никто не помнит о них обоих, и нет уже Ритиной мамы, а сама Рита – больной пожилой человек. И всё, как водится, канет в никуда, и не останется ни о ком никакой памяти, ведь недаром говорят, что человек жив, покуда живы те, кто о нём помнит. Панюмбу я, возможно, помню лучше, чем её правнуки. И чем сама Рита, её внучка. Она уже ничего не рассказывает о ней, а если ей напомнить об этой истории, она скажет, что ничего такого не было, потому что ничего уже не помнит. Или не хочет помнить эту историю такой, какая она есть. Никто в этом мире уже не помнит про Аркашино пенсне. А я хочу, чтобы помнили. Хоть кто-то.
Вообще-то Рита в тот период не оставила в моей памяти яркого следа, шляпки не в счёт. И это удивительно, т.к. я очень хорошо помню всё обо всех. Это не говорит о том, что Рита смогла бы работать в разведке и быть шпионом. Просто в то время я мало её видела. У нас дома периодически бывали вечеринки, собирались знакомые мамы по университету, и кто-то из папиных друзей, но Рита на них не приходила.
Отучившись, как моя мама, в Самаркандском университете, Рита уехала в Ленинград, вышла замуж за жутко умного математика Сергейпалыча, и осталась там жить. У них с математиком родился сын Митя, на год меня моложе.
Однажды она приехала в Самарканд вместе с Митей, и нас познакомили. Мы знакомы до сих пор.
А было это так. Мы с мамой пришли к Рите в гости, в дом Панюмбы, в один из её приездов в Самарканд, и разговаривали очень тихо, шёпотом, потому что Митя спал. Это называлось Режим. Как я позже поняла, Рита обожала РЕЖИМЫ. Иногда этим вирусом она заражала и маму, но ненадолго. Потому что у мамы своих вирусов хватало, которые быстро прогоняли Ритиных чужаков. Но об этом позже.
Так вот. Пришли мы и разговариваем тихо-тихо о чём-то жутко-прежутко интересном. Ну, маме и Рите было очень интересно. А я так. Терпела. Скучища с взрослыми, как всегда. И тут Панюмба пристраивает меня, чтобы не маялась, к девочке Тане, постарше меня, Ритиной племяннице. Мы с Таней садимся за стол в большой прохладной комнате, столовой, где почему-то нет яркого освещения, возможно, окна зашторены, или они выходят на теневую сторону. Таня достаёт бумагу с карандашами, и на моих глазах происходит чудо: она рисует молочную бутылку. Ничего подобного до той поры я не видела, и даже не представляла! Нет, мы, конечно, много рисовали – и в садике, и с подружками, и с всякими близко- и дальнеюродными братьями-сёстрами. Но мы рисовали стилизованно. По нашим рисункам нужно было догадываться, что там: вот эта прогнувшаяся красная черточка – на самом деле улыбка. А вот эти палки – это ноги. От их количества зависит, ноги ли это человека, или лошади. Но опять-таки по количеству ног сходу не разберёшь, ноги ли это лошади, собаки, или даже табуретки. То есть, чтобы определить лошадь, требуется стилизованный наездник. А если этот наездник вдруг надумал прокатиться на собаке? Ну, там, или на волке? Опять путаница с палками, овалами и прочими средствами художественной выразительности.
А тут такое!!! Я попробовала – и у меня получилось похоже! В такой восторг меня привела ФОРМА! Не стилизованные кубики, изображающие дом, или палки побольше с палками поменьше, изображающие деревья, а настоящая, почти объёмная форма, какой дотоле я ни у одного своего коллеги-рисовальщика не видела. С тех пор, когда мне хотелось произвести впечатление (например, в незнакомом обществе детей), я всегда рисовала молочную бутылку. Работало безотказно. После этого, даже если бы меня спросили «а что ты ещё умеешь?» я спокойно отложила бы в сторону все карандаши и ответила «а я много, чего умею». И никто бы не засомневался.
В общем, в итоге Митя проснулся, и мы втроём, я, мама, и Рита побежали ему умиляться. Рита взяла его из кроватки на руки, и тут я очень удивилась, но виду не подала: мальчик был в длинной ночной рубашке. Как девочка. Он и выглядел довольно нежно, заспанный, и… ну… эта рубашка?.. Мама с Ритой улыбались и утютютюкали. Я просто улыбалась сообразно случаю, т.к. не улыбаться ребёнку было не прилично. Слава Богу, меня попросили выйти, чтобы переодеть его, и я могла забыть о приличиях. Мы встретились в комнате. К счастью, он был не в платье. Некоторое время мы присматривались друг к другу, как два незнакомых котёнка, но скоро стало понятно, что этот ребёнок, показавшийся мне вначале таким особенно правильным (ну, режим там, папа-математик, и все такое), на самом деле совершенно нормальный, и с ним можно беситься, как со всеми другими детьми. Я не помню уж, чем закончилось наша первая встреча (в последующие нас было не растащить, чтобы разойтись по домам), и как мы распрощались, т.к. молочная бутылка затмила другие впечатления того дня.
Я разместила фото Мити. До и после, так сказать. Но я думаю разместить много фото моих и проч, не просто картинок из инета, а настоящих.
