В поисках утраченного счастья
Может, там за седьмым перевалом
Вспыхнет свежий, как ветра глоток,
Самый сказочный и небывалый,
Самый волшебный цветок.
Хорошо жилось в Венгрии в двадцатом веке семейству Маргит и Петра. И при закате австрийской монархии, и под гитлеровской опекой. Особняк в центре Будапешта, книжный бизнес, аристократические выезды, все дела. Но на ясное солнышко наползли тучи темные. Почему-то власть в гордой европейской стране захватили злые коммунисты Сталин и Ракоши, и понеслось. Людей начали расстреливать на улице и в ресторанах, власть косо посматривала на кровно выстраданный дворец. Поэтому надо было срочно валить из страны, понятное дело, в Америку, куда же ещё. И вот, бросив новорожденную Жужу на бабушку (операция по накачиванию снотворным и проносу ребенка через границу в мешке с картофелем была почему-то в последний момент отвергнута), молодые родители со старшей дочерью, набив чемоданы фамильным серебром, бегут сквозь колючую проволоку к вожделенной статуе Свободы.
Скоро сказка сказывается, нескоро дело делается. Немного финансово окрепнув (муж прикинулся авиационным техником, прокатило, жена нашла себя в посудомоечной карьере) и получив за это стандартно киношный американский пряничный домик с кукольной лужайкой, семья выписывает малость повзрослевшего ребенка из-за железного занавеса социализма. Доставленная на руки родителям авиапочтой и превратившаяся через несколько лет в юную Скарлетт Йоханссон, малышка почему-то не сильно вдохновилась истинными американскими ценностями — гамбургером, бубльгумом и левайсами, и отчаянно рвётся назад на историческую родину к приемной крестьянской семье. Тройный выстрел из ружья в собственную дверь (у какого же американского подростка нет в комнате огнестрела) становится последний доводом для недоумевающих родителей. Жужа-Сьюзен летит в Венгрию.
Прочитав первые два абзаца, трудно предположить, что речь идет о семейной мелодраме, где ребенок мечется между воспитавшей её в детстве венгерской пожилой парой и новообретенными американскими родителями. Все ей желают добра — и отсидевшая неправедный срок бабушка Элен, и легко адаптировавшаяся к новой жизни старшая сестра, и запрещающая встречаться с парнями мать, и даже Международный Красный Крест вкупе с супругой Рузвельта. Постепенно все налаживается, меридианы сплетаются с параллелями, нищая Угорщина с людьми, готовыми за штаны из синей рогожки продать почку, уступает место правильной Америке с фирмочками «Установим крепкие решетки на любые окна!». Финальные титры с посвящением «Американской рапсодии» родителям режиссера и сценариста Эвы Гардош намекают, что все основано на реальных событиях и как бы заслуживает внимания как обычного зрителя, так и заслуженного члена жюри какого-нибудь фестиваля.
Правда, ни на американских просторах, ни на европейских нивах картина успеха ни снискала. За Гольфстримом и так знают, что все добро на свете — только в Америке, в Европе карта Гардош не козырная, Венгрия не завсегдатай Канн и Венеций, да и тема холокоста не раскрыта. И пробежал фильм тенью за горизонтом, не оставив отпечатка в граните и людской памяти. Хотя лента сугубо позитивная, лишняя капелька добра среди потока экранных помоев. Причем, заслуга в этом в первую очередь, актеров, игравших второстепенных персонажей. Крестьянская пара придала картине колорит и спокойствие. Маленькая девочка Раффаелла Баншаги гораздо открытее и доверчивее будущей звезды Йоханссон и органичнее минувшей звезды Настасьи Кински.
А политические акценты не сработали. Время стирает кажущие непреодолимыми догматы. Глянцевый капитализм не добрее пафосного социализма. Родину, в отличие от места жительства не выбирают, как ни пробуй заменить года чистым листом жизни. И старания родителей, старательно изображающих истинных янки, перечеркиваются засушенным цветком далекого детства, хоть формально в картине и другой итог.