Бертон очень похож на героев своих фильмов: в одежде предпочитает мрачные тона, в прическе – дикий куст. Причем не любовно взращенный стилистом, а как в английском парке – естественно торчащий во все стороны, да еще взбиваемый время от времени пальцами.
Тим, вас называют то поздним ребенком сюрреализма, то последователем американских готиков Чарльза Брауна и Амброза Бирса. Причем если первые ссылаются на «Битлджус» и «Марс атакует!», то вторые парируют «Сонной лощиной» и «Суини Тоддом».
(Саркастически.) И те и другие несут чушь. Никому я не следую, и дитя я не американской готики, а маленького сонного городка Бербанк, с ужасом наблюдающего, как его привычная жизнь ломается челюстями наступающего мегаполиса Лос-Анджелес. Вот этот ужас, наверное, и остался со мной навсегда. Хотя и Бербанк свой родной, должен сказать, тоже не очень идеализирую – провинциальное было место со всеми комплексами, присущими провинции: самодовольством, ущемленностью, хвастливостью. Мне-то точно там было одиноко и некомфортно, хотя, конечно, теплая любящая семья, школа, спорт, черт бы его побрал… Но при этом, как ни странно, всегда чувствуя себя отринутым одиночкой, я не был угнетен этим. Как-то сам для себя решил, что и так сойдет, не очень большая трагедия. У меня уже появились какие-то увлечения, для которых не нужна была компания: стал рисовать, лепить сценки… Мне с самим собой было уютно.
Я встречалась с Бертоном уже несколько раз и заметила, что он просто не в состоянии скрыть свое настроение. Помню его перед премьерой «Алисы» – мрачный, бурчащий под нос, сейчас же – довольный и доброжелательный. Мэтр, раздающий оценки, но морщащийся, когда оценивают его.
Эти же чувства одиночества вы пытались выразить в первом «Франкенвини». Нынче ведь повторная попытка. Нечасто случается, чтобы режиссер, пройдя огромный и успешный путь, включивший в себя знаменитые, знаковые картины, такие как «Бэтмен», «Битлджус», «Труп невесты», конечно же, и «Эдвард Руки-ножницы», и «Алису», вдруг почувствовал недосказанность в самой ранней своей работе и вернулся к ней.
Да, но тогда у меня было опыта поменьше, честно говоря, его не было совсем – я всего пять лет назад окончил Калифорнийский институт искусств и работал на «Диснее» аниматором, от чего до режиссуры довольно большое расстояние. А когда фильм все-таки снял, то его не хотели выпускать на экран, чтобы не пугать детей. Вот такое было блистательное начало творческой карьеры (смеется).
И, мало этого, тогда вас со студии, мягко говоря, попросили.
Вы имеете в виду, мол, вызвали на ковер и рявкнули: «Пошел вон!»? Это так же правдиво, как и заметки о моем сюрреализме. Близко ничего не было. Более того, мне оставили зарплату и дали полную свободу поисков на целых два года. К сожалению, эти поиски не укладывались в русло ожиданий студии, и я сменил базу. Что же касается детской реакции, то мы как-то забываем, что «Король Лев» начинается с того, что дядюшка убивает его отца и ищет детенышей уж не для того, чтобы усыновить, что «Олененок Бэмби» заканчивается совсем печально… Дети, тем не менее, из кинотеатров с ревом не убегают, а очень даже внимательно смотрят. Они ведь гораздо умнее и рассудительнее, чем мы представляем. Как у взрослого в душе всегда сидит ребенок, так и у ребенка в душе есть место для взрослого. В общем, разошлись мы со студией, чтобы через двадцать восемь лет встретиться снова и для того же фильма, который нас когда-то развел. Вот и говорите теперь, что в мире нет парадоксов. Зато, расковавшись, я за эти двадцать восемь лет понаделал немало.
Особую целостность вашему миру придает то, что одни и те же актеры переходят из картины в картину. Зритель видит те же имена, как будто вы руководитель репертуарного театра, а не режиссер с полной свободой выбора. О Хелене Бонем Картер и Джонни Деппе я и не говорю – без них ни один ваш фильм не обходится.
А вот тут я с вами соглашусь. И с актерами люблю работать по многу раз, и Хелена с Джоном – особая статья. Но это вызвано совершенно конкретными причинами. Мне нужно, чтобы актеры были со мной в одном, что ли, регистре. И если они этот регистр выдерживают в одной картине, то, скорее всего, попадут и в другую.
Конечно, ближе всех мне Джонни Депп, он не просто актер от Бога, но понимает меня стопроцентно. Я колебался, приглашая его в «Эдвард Руки-ножницы», – идол тинейджеров с, мягко говоря, раскрепощенным поведением. А оказался – трудяга. Мы снимали во Флориде, где температура была выше тридцати градусов, он – в кожаном костюме и крутом мейкапе. Хоть бы слово жалобы, хоть бы просьба передохнуть – дубль за дублем, все, что нужно, и сколько раз нужно. Поэтому я его и приглашаю из фильма в фильм. В скольких уже фильмах я его задействовал? В восьми, кажется. Перед каждым из них одно удовольствие обсуждать с Джонни совместную работу. Вот вам пример. Еще не зная, что ему придется играть Безумного Шляпника, он совершенно случайно перечитал «Алису» и наткнулся на фразу: «Я начинаю расследование существительных, начинающихся на букву «м». И доковырялся до слова Mercury – «ртуть». Он напридумал, что Шляпник отравлен ртутью, потому что в викторианской Англии соли ртути использовались для окраски шляп, а отравление ртутью приводило к безумию. Вот из чего он лепит образы. Изумительно знает Бодлера, Эдгара По. И везде он сугубо точен, и всегда немедленно соглашался на любую работу.
Перед премьерой «Алисы» я брала у него интервью, и он сказал, что, если бы вы пригласили его на роль Алисы, он бы тоже согласился.
И сыграл бы, не сомневаюсь, замечательно.
Вы стали задумываться о собственном влиянии на мир?
Если вы имеете в виду, что будет написано в некрологе, – пока нет. Но вот видишь молодых людей с татуировкой «Кошмар перед Рождеством», или маленькая девочка сообщит вдруг, что обожает «Суини Тодда», хотя ей по возрасту он педагогически не положен, когда на Хеллоуин ты обнаруживаешь десяток трупов невесты или безумных шляпников в твоей собственной интерпретации, или в толпе кто-то трижды – как и положено! – кричит: «Битлджус! Битлджус! Битлджус!», то понимаешь, что что-то действительно сделал, чего-то действительно достиг.
Автор: Марина Очаковская