Девять лет назад я наполовину осиротел. Не стало мамы.
Психологи говорят, что человек сильно переживает потерю близкого три года. Потом боль спадает, превращается в тихую грусть-печаль. Это действительно так. Через три года мне стало легче.
Но мамы по-прежнему не хватает. Хожу к ней на могилку. Разговариваю там с этим самым родным человеком. Иногда приношу живые цветы.
Впрочем, порой бывает невыносимо от мысли, что мамы больше нет. Я хочу к ней туда, в лучший мир, чтобы обнять, поговорить. Извиниться, что иногда обижал…
Вспоминаю, как мама спасла меня, когда я был в армии.
Это было в конце восьмидесятых прошлого века. Первый год я служил за границей, в социалистической тогда стране. Второй — в Москве. Оба года — в стройбате, в строительных частях.
В группы войск за границей старались отправлять лучших ребят, лучших командиров.
Помню, пришёл я в военкомат, и тамошний работник попросил меня найти на карте Германию. Я сразу нашёл. Офицер удивился, сказал, что не все могут её с первого раза показать:
— Вот туда и поедешь служить.
Но отправили меня не в Германию. В Чехословакию.
Там служилось относительно комфортно. Мама навестила меня. Приезжала с братиком по турпутевке. До воинской части их довезли на машине чешские друзья.
Было время горбачёвской перестройки. Войска из социалистических стран стали выводить. Вывели и наш батальон: в Москву, где солдат раскидали по разным частям.
Новая рота была сборной. Ребята, выведенные из нашего батальона, были все беспроблемные. Другие обитатели казармы — полные отморозки.
Военнослужащих из-за границы выводили не сразу, постепенно. И, видно, попали к нам те служаки, от которых в старых подразделениях хотели избавиться. Это были физически очень сильные, наглые представители южных республик Советского Союза.
Каждый день в казарме южане сильно избивали до полусмерти по нескольку человек. И избитые попадали в больницу.
Помню, во время обеда в столовой эти уроды позаскакивали на столы, и давай пинать кастрюли, тарелки, полные еды. Мы с остальными русскими ребятами остались голодными.
Какой-то офицер тогда возмущался, обращаясь к негодяям:
— Разве вы не соображаете, что так делать нельзя?
Не соображали. Всё повторялось.
Как я тогда понял, офицеры не знали, что делать с этими чудовищами. Они были неуправляемые. Не один раз приезжали в роту высокопоставленные начальники, выстраивали солдат, просили раздеться. Осматривали на наличие гематом. Брали объяснительные. Расспрашивали наедине то одного, то другого обитателя казармы. Всё зря. Избиения продолжались.
Уж не знаю, как не избили меня. Но и морально эту гнетущую, свинцовую атмосферу я сильно переживал. Тем более что большинство ребят, которых мучили и молотили, не могли за себя постоять, дать отпор. Были слабее бесстыжих амбалов. В том числе — и я.
Я даже думал о том, чтобы наложить на себя руки.
Каким-то чудом я вырвался из роты на переговорный пункт, позвонил родителям, всё рассказал.
Приехала мама, спасла меня. Красивая, обаятельная, общительная женщина, она договорилась, чтобы меня взяли в штаб воинской части, расположенной в другом районе Москвы, в Бирюлёво.
Там я и провёл оставшийся срок службы, занимаясь бумагами, отвечая на телефонные звонки, выполняя поручения офицеров. Часто ездил по Москве в качестве курьера, даже обедал в городе. Родители присылали мне деньги на мелкие расходы. Ночевал в штабе на раскладушке.
А в тот приезд мамы, когда она отправлялась домой, мы посмотрели друг на друга и расплакались…
©Алексей Иванов.
Дорогие друзья! Если понравилось, ставьте палец вверх. Подписывайтесь на блог. Это поможет продвинуть идеи движения «Тепло матери» в Интернете.