Полнолуние и вчерашний Юрьев день (и особенно тот факт, что на Юрьев день молились о защите дома от диких зверей, особенно волков) напомнил мне одну историю. Вставную новеллу из моей книги. Если позволите, я процитирую ее полностью:
"В феврале это было. Тут в феврале иногда бывает холодно, нечасто, но бывает. А та зима выдалась лютая. Как с Крещения мороз ударил, так и не ослабевал чуть не до весны. Анна Витальевна тогда жила не в Пряслене, а в Лисановке. По полю и через реку по льду три километра, по дороге намного дальше. Ну она и пошла от родителей в мужнин дом, в Лисановку. Обещала пораньше вернуться, но замешкалась, мать разболелась, пока то, пока се – уже смеркалось. А возвращаться надо.
И вот она шла, уже миновала реку, снег серебрится, а небо черное, и в нем луна плывет, яркая и в радужных ореолах, как бывает только в очень морозные ночи. Но Анне Витальевне не холодно, валенки в снегу вязнут, каждый шаг с трудом – тут не до холода, пар из носа и рта валит, и кофта шерстяная под полушубком подбородок колет. И не страшно ей, не грустно, одна мысль – скорее бы уже до дома дойти, а то еще ужин готовить. Палку какую-то по пути подобрала, чтобы легче из сугробов выбираться – дороги-то через поле нет никакой, хорошо еще, если ветрами снег выдуло, чтобы не глубоко. И вдруг чувствует чей-то взгляд на себе. А кого тут ждать? Вряд ли прохожий… Призрак? Она женщина не из пугливых, хотя и росточком, и телосложением невелика. Остановилась она и обернулась.
А метрах в двадцати от нее стоит волк. Большой, серый, с рыжеватыми подпалинами. И глаза немигающие, желтые. Не волчица, а именно волк – и тем страннее, что рядом с ним молодой волчонок, не совсем уже щенок, но еще и не подросток. Бабушка онемела, и стоять не может, и идти нельзя. А волк смотрит на нее, и волчонок смотрит, только волчонок игриво, с интересом, а волк – словно все для себя решил. Но не нападает.
Анна Витальевна так и стояла, долго стояла. Никто из них не двинулся, не шелохнулся, волк только ушами прядет, как лошадь, слушая звуки, человеческому слуху неведомые. Наконец Анна Витальевна собралась с духом, повернулась и дальше пошла. Идет и в ужасе жмурится: «Вот сейчас еще шаг, и он на меня сзади набросится и разорвет к чертям». Знала бы молитвы – зашептала бы, да только воспитания атеистического… Поправила ненароком шарф, подняла воротник полушубка повыше, чтобы до шеи сложнее было добраться, покрепче посох ухватила. Но и все равно понимает – силы неравны. Голодный волк с голодным сыном-волчонком и баба деревенская. Посреди снежной пустыни. Идет и чувствует, что еще секунда-другая – и все.
Опять остановилась и обернулась. Все те же двадцать метров разделяли ее и волков. Те, увидев, что она повернулась, замерли. Волк сел на задние лапы, волчонок прижался к нему.
– Холодно? – неожиданно для себя проговорила Анна Витальевна. Волку. – И голодно дюже, да? Знаю, голодно. Зима така, вся еда ваша попряталась кто куда. Да?
Волк от звуков ее голоса наклонил голову чуть влево. Волчонок тихо заскулил.
– Да только я ж, бачишь, не гожусь вам, в еду-то… У меня муж. И сын малый – вот прям як твой, – она осторожно кивнула на щенка. – Так я пойду. И вы идите с Богом.
Она направилась в сторону уже мигающей огоньками Лисановки, немного ускорив шаг. То, что волк не напал сразу, вселило надежду, что может и обойтись. И вообще дело было необычное. Волки в окрестных лесах, конечно, водились, но так близко к человеческому жилью не подходили, обычно только лисы таскались по огородам. Видимо, голод заставил. Хорошо еще, не вся стая. Да, кстати, и где стая – волки ведь стаями живут?
Анна Витальевна оборачивалась еще несколько раз и продолжала разговаривать с волком на ходу. Она рассказывала про сына и то, как смешно он шепелявит и ходит вразвалочку – «як моряк», и про мужа, и про это поле, на котором летом работают всем колхозом. А волк следил за ней, держался на том же расстоянии, не отставал, но и ближе не подходил. Палкой замахнуться на него она боялась: испугаться не испугается, а вот защитить щенка захочет, и тогда точно не миновать беды. Одна была надежда – добраться поскорее до деревни. Или встретится кто, или просто огни и запах человека заставит волка одуматься и поостеречься.
Но до деревни она не успела. Когда до первого дома оставалось метров четыреста, она сделала еще один шаг и поняла, что дальше что-то мешает.
– Шо это… – и поняла, что челюсти волка сейчас сомкнутся на ее лодыжке. Он пока только немного прихватил ее ногу, но этого было достаточно, чтобы женщина вросла в место.
– Ты шо, ты шо… – забормотала она. – Мы ж поговорили, ты меня знаешь уже… Волчок, миленький, отпусти… Сынка у меня, махонький… Як твой… Пусти.
Он держал ее ногу зубами, несильно, но и не думал разжимать челюсти.
– Давай меняться, – чуть не плача зашептала она. – Меняемся, а? Ты меня не тронь, а я вам еды вынесу. Правда, вынесу, ты только отпусти. А? Волчок…
На что она надеялась, пытаясь договориться с диким зверем? Она все продолжала говорить и говорить, обещая еды, если он отпустит. И самое удивительное, что зверь ее, кажется, понял. Он раскрыл пасть, отпустил ее ногу и отступил на шаг. Завалился на мохнатый зад, и глаза его мигнули желтым огнем, мол, иди.
– А… Ага… Ну, я тогда пошла, ага, – после первой оторопи спохватилась Анна Витальевна и припустила к деревне. Через плечо она косилась, но волк и волчонок ее больше не преследовали.
Не чувствуя под собой земли, она долетела до хаты, ворвалась, румяная, расцеловала мужа и маленького сынишку. Муж не мог понять, отчего такая радость, а она не говорила. Поставила картошку в печь, сходила в погреб. Сердце трепыхалось от счастья, и она поняла, как это здорово, когда от печи идет сонное тепло, потрескивают дрова, а муж шуршит газетой.
Вот наконец и ужин был готов и съеден. Сын копошился на полу, играя вырезанными из деревяшек корявыми солдатиками, издавал свои детские звуки, уютные и родные. И вдруг сердце у Анны Витальевны кольнуло. Потому что где-то ждал другой ребенок, поскуливая, и живот у него сводило от голода. Женщина попыталась отмахнуться, но мысль, раз поселившись в голове, уже никуда не уходила. Она видела перед собой белую пустыню в лунном свете, рыжеватые подпалины на сером меху, требовательные желтые глаза.
– Ты обещала. Мы договорились.
Она подскочила, стала одеваться. Сказала мужу, что к соседке на пять минут, накинула платок, полушубок, валенки, выскочила на двор. Потопталась у курятника, зашла – и недрогнувшей рукой свернула головы двум курам. А потом побежала.
На краю деревни она перевела дух, всматриваясь в белое поле. Она не сразу увидела их – ждущих на том же месте, где расстались. Волк и волчонок. И почти с радостью направилась к ним. Когда она подошла ближе, волк настороженно встал, волчонок завертелся рядом.
– Вот… Прости, что так долго… – и кинула им обе куриных тушки. Волк пугливо отскочил в сторону, но тут же щелкнул зубами, подхватил одну курицу, другую и резво затрусил обратно, к краю поля. Волчонок, высоко подпрыгивая в сугробах, припустил за ним.
Анна Витальевна стояла и улыбалась…
А вернувшись домой, сокрушенно поведала мужу, что в курятник забралась лиса и утащила двух кур. Что, в общем-то, не было такой уж сильной неправдой."
Отрывок из книги Елены Вернер "Купальская ночь"