Ненавижу свою работу. Нет, я не офисный клерк, просиживающий штаны за компьютером от рассвета до заката. Не чищу канализационные коллекторы и не вскрываю трупы по вторникам. Все гораздо, гораздо хуже.
Очередная командировка подходит к концу, самолёт набирает высоту, но я не испытываю никакого облегчения. На борту вместе с экипажем еще 73 человека, но весь полет мы проводим молча. Мне не о чем с ними говорить, впрочем, разговор с пилотами тоже не клеится. Смотрю в иллюминатор. Песчаные барханы сменяются морскими волнами, океан уступает место зеленым нивам и лугам… А затем в сотый уже раз бесконечная серость посадочной полосы... Ненавижу ли я что-то больше, чем этот аэродром? Определенно, да.
Когда шасси касается посадочной полосы и самолет мягко опускается на землю, в салоне никто не аплодирует и никто не возносит хвалу Всевышнему. Впрочем, сомневаюсь в его присутствии, а может и существовании, несмотря на то что вся моя семья состоит из фанатичных католиков. Они ненавидят меня за это. Только потому что не видели, что видел я, не знают, через что я прохожу каждый раз, когда делаю свою работу. Моя семья довольно дружная, но для родных я персона нон грата. Все из-за того случая, когда пришлось избить кузена, большого любителя Дядюшки Сэма, настоящего американского патриота, который глотает тонны дерьма, которые спускают в него давно уже купленные государством СМИ посредством телевизора и Интернета. Он думает, что все знает о геополитике, что наш президент не может врать и что Америка — гарант стабильности и порядка в мире. Он не держал в руках ничего опаснее кухонного ножа, однако считает себя сведущим в военном деле, просто потому что что-то там читал и во что-то играл. Тоже мне Эйзенхауэр. Простите, генерал. Вырвалось. Или вас лучше называть мистер президент? Неважно.
Я надавал тумаков кузену, когда этот идиот сказал, что американские солдаты знают, за что погибают и счастливы отдать свой долг родине. Признаю, не удержался. Пинал его от души, но не калечил. Был бы жив мой старик — ему бы досталось куда больше. У отца была очень тяжелая рука, а нога — еще тяжелее. Знаю о чем говорю, потому что в детстве прилетало от него, и не раз. Бывший профессиональный футболист, ветеран Вьетнама. Ему нелегко было вернуться на гражданку. Я и сейчас помню случай, когда мы шли по парку, рядом взорвался шарик, а он моментально швырнул меня в близлежащий кустарник и через секунду оказался там же, взглядом выискивая позиции гуков. Мне было больно, мне было страшно, но… я не считал это чем-то необычным, к тому времени уже привык к тому, что папа иногда все еще находится во Вьетнаме, даже когда он рядом со мной. Каждый громкий шум возвращал его туда. Мне всегда казалось, что оттуда он так и не вернулся. Наверное, родным тоже так кажется, когда они говорят обо мне за семейным застольем, на которые меня уже давно не приглашают. Им сложно доверять человеку, который не ходит по воскресеньям в церковь. Мать уже не раз пыталась как-то наладить мои отношения с родственниками, но у нее никогда это не получится, потому что у нас слишком разное восприятие мира. Для них мир состоит из добра и зла, черного и белого. А я считаю, что мир — это сплошная серая масса. Такая же сплошная и такая же бесконечная, как кипа бумаг, которые мне приходится заполнять по прилете. Пилоты проходят мимо и понимающе кивают. Нельзя сказать, что и они меня ненавидят, но по крайней мере позитивных эмоций от того, что я рядом, не испытывают. Совсем. Прекрасно их понимаю. Закончив с бумагами, не без удовольствия отмечаю, что наступил вечер и мне можно отложить самое неприятное дело на утро. А сейчас — ждут душ, бар, виски и ближайший бордель. У начальства отпрашиваться не нужно, они и так знают о всех моих дальнейших действиях по прилете, и никаких претензий у них никогда не было.
Седой бармен наливает стакан виски еще до того, как я подойду к барной стойке. Постоянный клиент, как-никак. Он уже привык, что некоторые из его завсегдатаев иногда могут вернуться через полгода, а иногда не возвращаются и вовсе, однако помнил каждого в лицо и поименно.
— С возвращением, Джим.
Впрочем, не всегда. Меня зовут Джон. Но чтобы не расстраивать старика, соглашаюсь побыть Джимом. Без разницы, да и не хотелось ставить в неловкое положение единственного человека, который действительно рад меня видеть сегодня. Солгу, если не скажу, что это было взаимное чувство. Зная о том, что я не из тех парней, которые, даже находясь на фронте, интересуются результатами родной команды, старик начинает рассказывать мне о всех более-менее значимых спортивных событиях, которые происходили за время моего отсутствия. Я осушаю четвертый стакан, когда мой собеседник наконец прекращает говорить о спорте и интересуется: как там? Я молча протягиваю ему купюры, набрасываю на себя куртку и покидаю бар. Он знает. Он поймёт. Чтобы отогнать от себя плохие мысли, с которыми мне еще придется встретиться, направляюсь в ближайший бордель. Там меня тоже знают. Невысокая брюнетка, метиска с итальянскими и чешскими корнями. На этом мы и сошлись. Моя мать была итальянкой, а родители отца сбежали из Чехии, когда туда пришел Гитлер и его “гансы”. Благодаря такому кровосмешению я говорю на трех языках, а моя ночная радость обладает Порой мне кажется, что она заслуживает гораздо большего, но на самом деле нас все устраивает. Перед ней я наконец могу себе позволить стать беззащитным и слабым. Бережно уложит мою голову к себе на колени и выслушает все. От начала до конца. Сильная. Гораздо сильнее меня. И, когда вдруг засыпаю, не будит, зная, что так надо. Перед рассветом я просыпаюсь и понимаю, что она всю ночь следила за тем, чтобы я не пробудился раньше времени. Рассказывает, что говорил во сне. Знаю. Так и не вернулся оттуда. Это у нас с отцом семейное. Смотрю в ее красивые, карие глаза, в которых отражаются пустынные барханы, и спрашиваю, была ли когда-нибудь на Сицилии. Ответит, что не была, но очень хотела бы, потому что там живут ее родственники по материнской линии. Обещаю, что после того, как закончу со всем этим, возьму её с собой, потому что тоже никогда там не был. Она тихо смеется и гладит мои волосы. Мы снова меняемся ролями. Ей ведь тоже нужен кто-то сильный за спиной. И к тому же — страстный. Получаю то, зачем пришел. А затем она уходит. Всегда покидает меня без удовольствия, но с улыбкой, чтобы я мог понять. Нам было хорошо.
Ну вот и все. Отправляюсь на базу, снова душ, смена рабочей одежды на парадный китель, будь он неладен. Поправляю берет. Заполняю еще кипу бумаг, после чего получаю список с адресами, сажусь в автомобиль и отправляюсь в путь.
— Привет, Джим! Ты сегодня рано.
Чёрт. Ненавижу свою работу. Я приехал в бар, в котором неплохо провел время прошлым вечером. Седой, бородатый мужчина, внешность которого отдаленно напоминала Джорджа Лукаса, уже традиционно потянулся за бутылкой виски, чтобы налить мне стаканчик. Но я здесь не за этим.
— Джо. Я при исполнении.
— А кто сказал, что я наливаю тебе?.. — замечаю дрожь в его руках, однако она проходит, как только горлышко бутылки касается кромки стакана.
Этот короткий миг, когда с пожилым, но полным жизни и здоровья человеком происходит значительная метаморфоза, он меняется и становится старцем, убитым горем. Вот за что я ненавижу свою работу. Миг, когда примерная жена и мать двоих детей падает в обморок. Миг, когда чья-то седая мать теряет всякий смысл жить.
— Джо Бриггсон, с прискорбием сообщаю, что Ваша дочь Кейтлин была убита во время антитеррористической операции. Америка никогда не забудет ее верной службы…
Земля проваливается под ногами. Но я продолжаю стоять по стойке “смирно”. Это мой долг перед теми, кого провожаю в последний путь. Впереди еще 72 разрушенные судьбы.
