... Лишь после полуночи вдали показались знакомые очертания утеса, и его ушей достиг рокочущий звук волн. Была в этом какая-то особенная прелесть - океан грохотал, приветствуя Скотта после столь длительной разлуки. Минуло три года с тех пор, как он покинул дом. Разве Скотт мог тогда предположить, что вернется обратно так нескоро?
Спустя еще полчаса стали заметны очертания поместья. Скотт с трудом удерживался оттого, чтобы не подхлестывать коня. Было бы так нелепо погибнуть теперь, когда дом так близок.
Ветер заглушал стук копыт, дождь не оставил на нем ни сухой нитки, но Скотт, казалось, не замечал разгула стихии. Конюшня была уже приготовлена - пахло свежим сеном, кормушка была полна овса. Слуги выполнили все в точности - приготовили дом к возвращению хозяина, а сами убрались прочь. Он ненавидел чужое присутствие. Освободив коня от сбруи и седла, Скотт убедился, что у того есть все необходимое и вышел прочь.
Дом тоже его порадовал. Едва переступив порог, Скотт оказался окутан теплым воздухом. В кедровой гостиной жарко пылал камин. Тяжело опустившись в кресло, он пододвинулся ближе к огню. Протянув руку к столику, Скотт на мгновение замер, но бутыль с вином стояла там же, где и всегда. Все предусмотрели. Ничто не забыли.
От одежды поднимались облачка пара. Благостное тепло распространялось по всему телу, и трудно было сказать, причиной тому камин или вино. Было невыносимо сладостно слушать такой знакомый плач стихии, вдыхать родной запах дома.
Но, что это? В доме отчетливо послышался шорох. Скотт моментально напрягся, сонная нега уступила место привычной собранности. Меч он оставил у входа, но кинжал все еще был при нем. Ничего, на полях Камбрии ситуации бывали и хуже. Кинжал еще ни разу не подводил Скотта.
- Кто там? Покажись! - властно велел он.
Скрипнули половицы.
Сперва Скотт никого не заметил. Он даже на мгновение почувствовал мороз п коже - напрасно он позволял себе шутки о призраках поместья. Но затем в свете камина показались контуры фигуры, и он увидел нежданного гостя. На лицо пал свет и Скотт вздрогнул. Кожа девушки была темной, как смола. Скотт опешил - ему доводилось видеть самых необычных людей, жизнь изрядно баловала путешествиями. Во Франции даже, храни нас бог, видел чернокожего, но подобных этой девушке он не встречал. И дело даже не в цвете кожи. Черты ее лица были странными, неправильными. Длинная вытянутая голова, широкие, как у азиатов, скулы, но глаза большие, круглые. Волосы, нарушая все правила, были вольно распущены по плечам, темные, как смоль, гладкие.
- Кто ты? - спросил Скотт. Мысли в его голове роились, точно пчелы в улье. Служанка? Кто-то подослал убийцу? Он что-то слышал о женщинах с востока, равных в этом умении мужчинам. Нет, таких людей мир еще не видывал. Это дьявольские происки, не иначе. Рука Скотта дрогнула, готовая осенить святой крест.
- Мии, - низким тянущимся голосом произнесла она. - Меня называют Мии.
Ему сразу бросились во внимание и странный акцент незнакомки и неправильное строение фразы. "Не дьявол", - мысленно заметил Скотт, но тем больше стало его смешение.
- Я спросил, кто ты? - еще более настойчиво повторил он. - Откуда здесь взялась?
Она долго думала, прежде чем губы ее вновь приоткрылись и она буквально выдохнула,
- Хуан Торо.
И тут все встало на свои места. Хуан Торо приходился Скотту троюродным братом со стороны матери. Отец его, испанец, прославил род в войне за Кастильское наследство, а потому, несмотря на далекое родство, отец Скотта всячески старался поддерживать эту полезную связь, даже несмотря на недавний выход испанцев из фавора. Деятельный Торо уже отщипнул себе солидный кусок в Новом Свете, утроив и без того внушительное состояние, папаша мечтал о том же для себя. Оттого, даже не думая о риске, отослал единственного сына в Испанию, едва появилась такая возможность.
От смерти Скотта спасли боги, не иначе. В Тиночтитлане бойня была такая, что даже теперь, прошедший многие войны, он вспоминал о ней с содроганием. Противник не боялся смерти, напротив, приветствовал ее, но уйти желал на своих условиях, унеся с собой как можно больше врагов. Таких орудий Скотту попросту не доводилось видеть. Поначалу он посмеивался, глядя на дубины, с закрепленными в них горячим каучуком тонкими пластинами. Но что делали эти пластины! Взрезали плоть так легко, будто она тончайший слой мяса, ломали кости, застревали в мышцах и костях. Вытащить их было попросту невозможно, и многие раненые молили о смерти, не в силах терпеть эти муки. Аборигены убивали из духовых трубок, травили ядом и парами. Они захватывали в плен, и тогда страдания несчастных были еще страшнее. Скотт видел, что становилось с ними после того, как индейцы удовлетворили своих кровавых богов. Ни один народ Европы не доходил до подобных зверств за всю свою историю.
Поэтому и они не разводили церемоний и не являли милосердия. Корона жаждала рабов, но было бы глупостью везти на континент подобный товар. Даже один индеец был способен погубить всю команду судна, что уж говорить о полном трюме этих красных дьяволов.
Их женщины были не менее яростными, но они оказывались беззащитными перед разгоряченными боем испанцами, когда те врывались в селения. Это в Теночтитлане аборигены и белые поначалу блюли соглашения и уживались бок о бок, глубже в континент и эти условности стирались.
Он не насиловал. Индианки с их темными телами и грубыми лицами внушали ему отвращение, преодолеть которое он был не в силах. К тому же Скотт боялся болезней, которые могли скрывать их тела. В первые после высадки недели они потеряли треть состава, пораженную незнакомой хворью. Тела из начинали покрываться гнойными язвами, гореть, источая отвратительные миазмы. Несчастные корчились от боли и страшных видений, и терпеть их вопли было невыносимо. Судовой медик пытался остановить распространение болезни, но лишь заразился сам. Больных перерезали и от греха подальше перенесли лагерь подальше от тел. Хваление Господу, болезнь оставила их, и рисковать жизнью снова Скотт не желал.
Пока его спутники были поглощены живыми трофеями, Скотт первым обходил селения в поисках наживы. Брать у племенных баб было нечего, но порой встречались и большие города, в которых можно было поживиться. Его сундуки были полны золота и камней, трав, которые дикари добавляли в свою пищу, и на которых Скотт надеялся разбогатеть, как несколько веков назад разбогател его предок, вернувшийся из Иерусалима.
Но не суждено было ему почивать на лаврах. Слава богу, сам остался жив. Сперва собственный флот, англичане, обстреляли идущий под испанским флагом корабль, а затем и шторм едва не погубил их всех. До Форментеры они еле добрались, посудина была на треть затоплена водой. Его травы сгнили, золото сгинуло вместе с остальным балластом. Они возвращались пустыми, если не считать пары мелких мешочков с золотыми монетами на каждого. Ничто после такого долгого и опасного плавания. Единственной ценностью, что осталась у Скотта, был золотой медальон, который он вместе с распятием носил под одеждой. Вещичка показалась ему необычной, впрочем, куда больше значения он придавал благородному металлу, столь тяжелому, что цепочка до крови перетирала шею. Сперва очередная безделица, теперь единственная добыча, он был надежно спрятан от глаз испанцев. В Англии найдется покупатель с толстым кошельком.
Нашелся. Алый камушек, которому Скотт не придал никакого значения, оказался редчайшим красным алмазом, бесценным творением природы. Конечно, попав в руки короля, он обрел свою стоимость, в десятки раз ниже истинной, но Скотт был согласен и на это. Он понимал, по сравнению с камнем, его жизнь ничего не значила. Скоро, совсем скоро он станет богатейшим человеком этой страны, у него будут земли и свой замок. Это последний раз, когда он возвращается в родные стены.
- Значит, тебя прислал Хуан Торо?
Она кивнула.
Выходит, удачливый испанец счастливо избежал столкновения с англичанами и бури его пожалели. Доставил-таки рабов в Мадрид. Что касается девки, то вот он, его выигрыш в карты. Еще накануне отплытия они славно поиграли с кузеном в таверне. Не забыл.
- Выйди на свет.
Она подошла. Нет, он не ошибся, ее черты и впрямь были красивы, если такое вообще можно сказать об индианках. Она не внушала ни ужас, ни отвращение, напротив, Скотт ощутил в себе давно утихшее желание. В Испании он на несколько дней заперся в борделе, не пожалев на шлюх золотого. Тогда он думал, что надолго избавился от грешных желаний, но теперь испытывал их вновь.
- Ты понимаешь наш язык?
Она кивнула.
- Тогда скажи, что мне с тобой делать?
Вместо слов она направилась к дверям, зовя за собой и Скотта. Ухмыльнувшись в бороду, он поднялся с кресла и отстегнул ножны, швырнув их на пол. Жизнь определенно поворачивалась к нему лицом.
Она уже стояла на лестнице, возвышаясь над ним, как тонкое деревце, тянущееся к небесам. Длинные пальцы расправлялись с завязками чужого, так странно смотрящегося на ней платья. Скотт смотрел как завороженный. Но видение вновь умчалось от него, скрываясь в повороте. Стаскивая с себя плащ, он тяжелой поступью поднялся вверх по лестнице. Ай да, кузен. В узкое окно проникал свет луны. Она ждала его, обнаженная, укутанная в лучи ночного светила. Ни то дух, ни то грозное, прекрасное божество.
Она не дрогнула под его напором. Прижатая крепким телом к стене, она не издала ни звука, не отвечая на его ласки, но и не отвергая их. Ну что за женщина! Он давно привык к продажным девкам, их вульгарным приставаниям, хохоту и крикам, привык и к бабам, насильно взятым в поверженных городах, их проклятиям, мольбам и плачу. Но ни к этому сверхъестественному молчанию.
- Кто ты? - шептал он, - Откуда такая?
В ее взгляде промелькнула усмешка. Нет, это особенная женщина, дикая, не слышавшая ни о смирении, ни о подчинении. И она целиком в его власти.
Она отпрянула и Скотт недоуменно замер, не понимая, что происходит. Но глаза ее смеялись и он, хохотнув, вновь нагнал ее. Дикий, дикий народ, народ охотников. Ну что же, если ей угодно, подобно лани, ускользать от него, то он не прочь и поиграть. Какой англичанин не любит преследовать зверя? Она вновь дала ему нагнать себя. Краткий миг, и вновь добыча, точно шелк, ускользнула из его рук. Теперь она ожидала его у дверей в спальню, где свет луны был ярче всего. Скотт замешкался, ослепленный красотой ее молодого тела, не уступающего изяществом мраморной Диане. На этот раз он не даст ей уйти.
Скотт решительно шагнул вперед, но в последнее мгновение дикарка толкнула дверь и та распахнулась, впуская хозяина внутрь.
- Ты хочешь на мое ложе? - рассмеялся он, но смех его угас, разом вытеснив все остальные мысли. Сперва он их не увидел, камин уже угасал, но странные предметы, нагроможденные у кровати, привлекли к себе внимание, и Скотт окинул их взглядом еще раз. Все его слуги, начиная от старухи Бетт и заканчивая садовником, вповалку лежали на полу. Глаза их были широко раскрыты, лица обезображены ужасом, а шеи...
Он не успел домыслить. Тонкая тень возникла рядом, Скотт обернулся и острая боль полоснула его горло. Он судорожно вдохнул, но воздух не наполнил легкие. Горячая волна тугими комками поднималась вверх, как волны о мол, разбиваясь о пальцы, которыми он безуспешно пытался зажать рану. Скотт подался вперед, но голова закружилась. Ему не хватало воздуха, он ослабевал с каждой секундой, ноги подгибались. Скотт упал.
Тяжелый золотой медальон, выбившийся из-под расстегнутого ворота сорочки, погрузился в теплую кровь. Теперь он был слеп. Алый глаз богини Миктлансиуатль навсегда покинул око, но богиня смерти получила свой последний дар. Смерть всегда обретает свое.