Балет "Щелкунчик по сказке Э.Т.А. Гофмана "Щелкунчик и Мышиный король" - одно из прекраснейших произведений П.И. Чайковского, которое далось ему очень трудно.
За основу либретто был взят отнюдь не первоисточник Гофмана, нравившийся Чайковскому, насыщенный множеством тем, деталей, метаморфоз и реминсценций, где подчёркивается важность нравственного выбора между добром и злом, и где безграничный мир детской фантазии ("романтики") оказывается более реальным, чем неистинный мир "запертых в доме" взрослых ("бюргеры").
Балет был поставлен по свободному пересказу этой философской сказки Александром Дюма-отцом, значительно упростившим её.
Главной идеей постановки стало утверждение силы любви, способной превратить игрушечного человечка в живого прекрасного принца, тема простая, популярная и вечная.
Балетмейстер Мариус Петипа разработал либретто достаточно компактное, в двух действиях, где совсем никак не отражена история Щелкунчика (заколдованного племянника крёстного Дроссельмейера, превращённого в уродливую игрушку королевой Мышильдой, чему предшествует сложная история об орехе Кракатук и принцессе Пирлипат).
Чайковский, любивший эту сказку, был недоволен и разочарован тем, как был искажён её типичный для немецкого романтизма дух, в котором фантазия и реальность, живое и механическое, кукольное и человеческое причудливо переплетаются, как во сне, в каждом поступке героев есть тайный смысл и предназначение, всё неоднозначно, и даже положительные персонажи порой кажутся не такими (Дроссельмейер, например, пугающий Мари своими странностями, или слишком воинственный братец Фриц).
Свести всё это богатство литературного замысла к верной женской любви, которая не боится внешнего уродства, и мужскому рыцарству, защищающему "деву в беде" (архетипичный образ европейской традиции), и сделать из этого детскую рождественскую сказку - для Чайковского это слишком просто...
И именно поэтому - сложно. Сложно работать с упрощением и сотворить из этого музыкальный шедевр.
Работа над "Щелкунчиком" шла мучительно, композитор в отчаянии называл свою работу "скверной мерзостью", всё осложнилось ещё и тем, что в неё зловеще вмешалась Смерть: Петипа потерял любимую дочь Евгению, а Чайковский - любимую сестру Александру, в результате балет доделывал уже другой балетмейстер, Лев Иванов, в образе Феи Драже отражена тоска Чайковского по сестре, а знаменитое Adagio из "Pas de deux" во II акте (оно же Andante maestoso), по замечанию американского исследователя балета Р.-Дж. Уайли, сходно с мелодией "Со святыми упокой".
Вот вам и торжество любви...
Кстати, это "Pas de deux", по замыслу Петипа, танцуют вовсе не Маша и Принц, а Фея Драже и Принц Оршад. Странно, да?
Тем не менее балет "Щелкунчик" был завершён, триумфально представлен публике и стал одним из величайших творений П.И. Чайковского и неотъемлемой частью новогодних и рождественских праздников как на своей Родине, России, так и за рубежом.
И, на мой взгляд, композитору всё же удалось войти в загадочный мир гофмановской сказки, я ощущаю в этой музыке голос немецкого романтика, смешанный с дыханием русского гения.
Хочу поделиться редкой записью: Andante maestoso, концертная обработка для фортепиано финала из "Щелкунчика", сделанная великим, на мой взгляд, пианистом Михаилом Плетнёвым. В его же исполнении.
Мне посчастливилось в 1978 году посмотреть по телевизору IV конкурс им. Чайковского, на котором Плетнёв получил гран-при.
Помню, мне тогда очень понравился французский пианист Паскаль Девуайон - изумительный Сен-Санс звучал у него!
И я "болела" за него, а не за нашего Плетнёва.
Но вот последний тур конкурса, I-й концерт Чайковского, играет Девуайон, закрыв глаза - тонко, одухотворённо, пронзительно нежно - я обливаюсь слезами.
И выходит Плетнёв, спокойный, без внешних эффектов, играет тот же концерт...
Боже! Тут не я одна - все почувствовали.
Плетнёв играет Чайковского как никто иной.
Чайковского, как и Шопена, редко исполняют прилично - то в слащавость впадают, то в чрезмерную патетику, то ещё хуже: сухо и деревянно играют.
Загадочные славянские души... Как их играть?
(Как на них играть? Гамлет, издевательски предложивший сыграть на флейте...)
А что касается балетов Чайковского - тут у меня есть одна дурацкая особинка: я не могу их смотреть, меня "царапает" классическая хореография М. Петипа и даже Ю. Григоровича. В Чайковском такие трагизм и мощь, такое величие, которые, по моему ощущению, не в состоянии передать классический балет - я, глядя на сцену, сжимаю кулаки и тяжело дышу, мне хочется взорвать все эти симметричные красоты - но авангардная постановка Чайковского тоже неприемлема. Это вам не "Весна священная".
И что прикажете делать?
Не смотреть.
Закрываю глаза, пытаюсь наслаждаться музыкой - тоже не то. Всё очень ритмично. Нет динамики. Это не Чайковский, это нечто сугубо танцевальное.
Знаменитый Мариус Петипа, типичный придворный балетмейстер, не случайно не любил работать с Чайковским: его музыка была "неудобной", "небалетной", "хромой".
Да и позже кто только не ставил "Щелкунчика", кто только не пытался впихнуть страстное, насыщенное сложной символикой гофмановско-чайковское полотно в хореографическую партитуру.
Плетнёв открыл мне НАСТОЯЩЕГО Чайковского.
Его транскрипции "Щелкунчика" примирили меня с балетной музыкой великого композитора.
Особенно это Andante maestoso, в котором такая тоска о невозможном, такое утверждение этого невозможного вопреки всему, схожее с бетховенским "Es muß sein!" ("Это должно быть!") из Струнного квартета № 16.
Наверное, никто, кроме Чайковского, не смог бы дать ТАК почувствовать эту силу - силу преодоления - поэтому всё, что выходит из-под его пера, окрашено трагизмом, слушая его, понимаешь, что ничто легко не даётся, за прекрасное и светлое надо платить огромную цену, и чтобы высоко поднять факел своего сердца - иногда надо разорвать себе грудь, пойти на крест, выиграть битву...
Рождественские чудеса не так просты и сусальны, как кажется.
Надо быть Чайковским, чтобы ТАК интерпретировать Гофмана.
Надо быть Плетнёвым, чтобы ТАК передать эту интерпретацию.
Я не знаю лучшего выражения любви - нежной, трагической, вопреки невозможному: герой - страшненький Щелкунчик - лишь на одну волшебную ночь превращён в Принца.
Ночь проходит, девочка просыпается, в руках у неё всё та же игрушка со сломанными зубами...
Любовь не состоялась, но - Еs muß sein! - она состоялась в музыке!
Она была и осталась, хотя лишь приснилась.
Это такой апофеоз НЕВОЗМОЖНОГО - лишь Чайковский способен на такое - всей своей судьбой, всей своей музыкой...
© Марина Махорина