Гл-20 Москва-Владивосток
Скорый Москва – Владивосток, не замечая однообразия полей и лесов, нёс Ярыгина в самое сердце России. Маленькие домишки за окном поражали своим уютом и заброшенностью, в необозримости простора угадывалось молчание первозданного величия. Внутри всё будто застыло. Ярыгин смотрел в окно, но видел себя не здесь: перед внутренним взором раскинулась Лена, с родными деревушками и знакомым погостом на берегу. Там обитала его душа, она не хотела разлуки, там жили его дети. Сколько же он воспитал их и благословил на счастливую жизнь? Много. Они все его, родные, они и он – одна семья. Александр Никитич до сих пор каждого помнил по имени. Но самое удивительное: он видел свою Наталью. Прошло три года…
В первые дни после ухода Натальи Ярыгин, конечно, реагировал на происходящее вокруг, но с недоумением и почти автоматически, а для того чтобы не умереть с горя, старался представить все её «недостатки»: мол, и это у неё не так, и то не очень получалось, и другое кое-как… А спустя пару недель все её «недостатки» самым загадочным образом превратились в достоинства. «Что за чертовщина! – возмущался Александр Никитич. – Не ровён час, колдует моя Наталья. Ну ты погляди на неё: и тут из меня верёвки вьет!» Мучился – да чего там – страдал самым натуральным образом, потому, наверное, и придумал эту поездку в «одну сторону». Оба оказались с характером: никто не желал уступать первым…
А что же Наталья Петровна? И она, бедная, тоже исстрадалась. «Испытала муженька, дура! Думала, приедет через день-другой: уговаривать, на коленях умолять станет. А он, чалдон окаянный, туда же… Кремень, мой Санечка. Кремень!» – загордилась своим мужем Наталья. Перепугалась, чего уж там, душа в пятки переселилась…
Когда узнала, что он избу собрался продавать, совсем расстроилась. Переговорила с братьями, посоветовалась с роднёй, чтобы «шито-крыто» и не навредить. Решили отстоять, сохранить дом, только виду не подавать, чтоб отношения не усугубить. Дом-то всей семьёй возводили, каждое брёвнышко молитвой обласкано, каждый венец потом полит. Изба казалась живым существом, её дух уводил сердце в родное – в тепло и покой с ароматом свежеиспечённого хлеба. Родовое гнездо для любви, не для разлуки, задумывалось. К нему чужих подпускать – последнее дело. Выкупила Наталья дом, братья помогли. Подослали своего покупателя: и всё как по маслу прошло, не подкопаешься. «Сохранила дом, ещё бы Санечку вернуть». Поклялась: «Землю грызть буду, но верну мужа…»
…Богато живут братья. Наталья позавидовала вначале, а после загрустила. У них одна заботушка: как бы капиталы приумножить. Деньги, деньги, деньги… тошно стало от пустоты.
«То ли дело мой! У него поиск Истины на первом месте. А я, ненормальная, на это первое место позарилась. Эх, Наташка, что же ты натворила на свою голову! Эхо-хо… На горло себе наступлю, но верну родненького. Без него я, как рыба без воды, задыхаюсь. Ох и люб он мне… ох и люб…»
Наталья Петровна содержимое сундучка тоже «проштудировала» в своё время. Не всё поняла, не всё помнила, но главное крепко засело: без веры пуст человек! Ни для Бога, ни для чёрта интереса не представляет. Есть он или нет его? Был когда или не был? Мало кто вспомнит, и тот скоро забудет. На похоронах у такого «гулянка», вспомнить-то нечего…
Надоумила Наталья братьев новую часовенку возвести в родной деревне. Место присмотрела на берегу повыше. Что удивительно – подхватились братья. Младший аж в Иркутск скатался – батюшку пригласил совет держать. Тот чертежи захватил, чтобы по всем правилам, а не абы как. За лето отстроили. Осветили. Иконы со всей округи народ нёс: старинные, настоящие, от истоков испившие, светлыми людьми намоленные. И такой мир воцарился в деревне, какого и не помнил никто: крестины, свадьбы, отпевания… службу воскресную наладили. Казаки с лихими соседями примирились, сватов друг к дружке засылать давай. Легче жить стало людям, светлее. Вот тебе и сундучок! Через столько лет службу сослужил.