Скоро мой День Рождения. Мне исполнится 12… или 13. А быть может 16. Не знаю, такие большие цифры мы еще не проходили.
Учитель говорит: «Максим, вот один белый кругляшок, а вот еще один.
Сколько всего?». А рядом с кругляшками лежат и продолговатые штучки, и половинки кругляшков. По-честному, они очень сбивают с толку. Но учитель добрый. И терпеливый. Он потом всегда называет ответ. А я забывчивый. Забываю.
Звенит звонок. Иду обедать. Из классов выходят другие ученики.
Некоторые смешные. Та толстушка, не помню, как зовут, просто умора. Хлебает кашу железкой не как остальные ребята. Каша шлепается на стол. Все смотрят и смеются. Есть самый смешливый парень. Он всегда смеется до слез. Потом почему-то кричит и раскидывает посуду. А нас уводят обратно в кабинеты.
После завтрака у меня урок рисования. Добрая учительница раскладывает картинки, а я должен нарисовать такие же. Например, часы. Они круглые, но линия всегда убегает в бок. Учительница говорит, что я должен сосредоточиться и попробовать еще. Когда не получается, то просит назвать, что нарисовано. Здесь я вижу трубу, дым, окошко и корпус. Ну дураку же понятно – это автомобиль! Она почему-то не согласна: «Максим, это дом».
Вспоминаю, что сегодня день каких-то дверей, кажется так. Это когда мои мама и папа приходят сюда, а я смотрю на них сквозь стекло.
Некоторых выпускают туда. Тогда они садятся за столы и, кажется, разговаривают. Но меня не пускают.
Так и смотрим друг на друга. Затем учитель подходит ко мне. «Максим, нам пора». На прощание машу. А когда иду по коридору, бывает, повернусь, а их уже нет. Ушли. Так и живу: уроки, завтраки, дни дверей.
Бывают прогулки. Мне все нравится!
Не нравится только наш директор. Он серьезный, даже страшный. Сегодня были с учителем у него в кабинете. Он назвал меня, кажется, Максим Геннадьевич, и спросил, как сегодня дела. Я ответил, что хорошо, утром была моя любимая каша, а еще: папа и мама придут, если сегодня день дверей. Он ответил: «Сегодня». И попросил подождать снаружи.
Интересно, о чем они там говорят? Я слегка приоткрыл дверь и стал подслушивать.
- Олег Петрович, его тесты ужасные.
Я бы списал результаты на преклонный возраст, но другие больные справляются лучше. А еще эти глаза… Вы их видели? Они светятся как-то неестественно, как будто кто-то из потустороннего мира за нами подсматривает.
- Не мудрено, при такой-то травме. Наша работа – выяснить, свихнулся он до того, как убил родных, или помутнение стало причиной.
Переведу его на терапию в 39-ю, к Сокольникову…
И тут же меня тряхнуло. Перед глазами замелькали картинки запредельного ужаса. Как мать и отец месяцами донимали меня, не давали уснуть, помыться и как человеку поесть. Помню лишь – они были давно мертвы. Обещали уйти, если я избавлюсь… Боже! Павлушка!
Дорогой мой! Леночка… Андрюша… Простите меня, грешного, ради Бога!
Я схватился руками за голову, сполз по стенке на пол и залился такими горькими слезами, какими еще не рыдал ни один человек...
