Сейчас Леша выглядел плохо. Высокий, он казался ниже ростом. Еще молодой – постарел.
— Ника! — сказал он,— Боже мой, Ника!
Отложил телефон и взял ее за руки. Не колеблясь ни секунды. Руки у него были теплыми, у нее – холодными.
— Ты тут живешь? — спросил он, — Давно? Как может быть, что мы ни разу не встретились?
Вероника закрыла глаза. Она хотела сказать, что можно жить на одной улице, и даже в одном доме, и не встретиться никогда. Но слова куда-то отступили, и она сама не понимала, почему вдруг потеряла почву под ногами. Все куда-то поплыло… До этой минуты она не вспоминала о Леше, много лет не вспоминала. Но оказывается, он был ей так нужен, что кружилась голова.
Почему?
… Он привез ее на дачу. Это она уже потом поняла, что речь о даче, месте, где отдыхает семья. Тогда она увидела просто дом. Домик из сказки в заснеженном лесу. Снег здесь был такой чистый! Белизна его не имела ничего общего с человеком. Одеяние ангела. Леша с трудом отворил калитку, пошел к домику по этой целине, белизне, приобщаясь к ней.
Вероника не задумывалась – живет ли он здесь, привез ли ее в чей-то дом? Это не имело сейчас значения. Взлетела ворона, обрушился снег с ветки, и Вероника почувствовала, что оказалась вне времени. Она будто стояла на пороге между детством и юностью, и все впереди было — как чистый лист. Можно лепить снеговика, делать «ангела», лежа в снегу и размахивая руками как крыльями, а можно целоваться, обнявшись так крепко…. Их повело, и они потеряли равновесие, но не барахтались, стараясь выбраться из сугроба, а продолжали пить друг друга, и губы – холодные жадные губы – пьянили больше чем шампанское.
Она думала, что никогда в жизни у нее уже этого не будет. Горело пламя в печи-голландке, Леша оставил открытой дверцу, и жар тек к ним, а сама печь раскалилась так, что металл казался розовым, прозрачным, еще немного – и потечет. И долго-долго остывала печь, когда погасло пламя, и огоньки вспыхивали на углях. Вероника и Леша точно смотрели с высоты на темный ночной город, в котором светятся окна.
В маленькой комнате только и было, что постель. Они лежали обессиленные, не поднять рук, не подтянуть выше простыню. В конце концов, Вероника коснулась лба мужчины. Он был мокрым от пота. Крупные капли.
Вероника повернулась на спину, ощущая неизведанную прежде легкость в теле. Оно будто принадлежало сейчас не ей, а иной, юной женщине. Не было никакого стыда, упрека: «Сорвалась с цепи, мать, рассудок потеряла, в твои-то годы». Если душа не старится, то сейчас и тело догнало ее, снова стало с ней единым целым. И все было правильно на этой Земле.
— Я хочу пить, — сказала Вероника.
Голос был хриплым.
— Я сейчас поставлю чайник, — Леша поднялся, медленно, не сразу, точно у него кружилась голова, и он боялся потерять равновесие.
Открыл дверь – Вероника думала, что там чулан, но Леша включил свет, и оказалось, там кухня, довольно большая. Он налил воды в электрический чайник, спустя минуту тот заурчал.
— Почему ты не живешь тут зимой? — спросила Вероника, — Ты всегда мечтал об уединении. А здесь попадаешь в параллельную реальность, в другой мир!
Леша вернулся с двумя чашками чая. Чашки были простые, разномастные. Одна — в красно-зеленую клетку, другая — с мишкой в костюме деда мороза.
— Это дача тещи, — сказал он с улыбкой, — Я ее ненавижу.
— Дачу или тещу? — уточнила Вероника. Она села, натянула простыню высоко, почти до горла. Вот когда, оказывается, навалилась усталость. И некого винить. Отчего Вероника решила, что все вернулось – вместе с той свободой, которую они оба имели когда-то? Они оба связаны. Она просто утолила жажду, которая так внезапно нахлынула на нее… и речь не о чае….Так теперь держись, дура, и говори нейтральным тоном, чтобы он даже не заподозрил, как тебе больно.
— Расскажи мне о своей семье, — попросила Вероника, откинувшись на подушки. Она запрокинула голову, разглядывая потолок. Может быть, так удастся удержать слезы в глазах, но, если что, они скатятся по вискам, почти незаметно, — Кто у тебя – жена, теща?
— И дочь. Одни бабы.
— Ты любишь жену?
— Она больна. Я не могу ее бросить.
Он пытался, не раз пытался уйти, снова жить один. Влюбился когда-то в прелестную девушку, понадеялся на Рай для двоих, для Адама и Евы, а получилась — западня. Ева сама была — как тот самый змей. За ней стояла тёща, и обе они изо всех сил впрягали Лёшу в работу. Пахать и зарабатывать. Пахать, пахать, пахать… Когда Леша пытался уйти — к другим женщинам, втайне надеясь, что они сильнее Евы и помогут ему освободиться, жена и теща шли к бабке, вместе с ней читали заговоры. Недавно у жены нашли рак. Она сказала Леше: «Это от твоих загулов». Сейчас она в больнице, лечится, проходит химию. Врачи говорят – поправится.
— Ты пишешь книги?
— Я пишу речи для чиновников, — сказал Леша, — Они любят гладко говорить. И хорошо платят за то, чтобы выглядеть умными. А врачам надо много денег.
Они помолчали.
— А весной ты привезешь жену на дачу? — сказала Вероника.
— Да, — согласился Леша, — Ей нужен свежий воздух. Теща будет варить яблочное варенье. А дочка сразу начнет скучать и проситься обратно в город.
Он видел всю свою жизнь наперед. Знал, что она не изменится. И уже не пытался ничего менять. Крылья у него были подрезаны. Не заговорами, чувством вины.
… Вероника отстала от группы и взяла билеты на поезд. Позвонила домой, трубку, как ни странно, взял сын, который в последнее время загулял так, что приходил только ночевать, и то не всегда. Вероника коротко сообщила, что вернется на день позже, и нажала на «отбой», чтобы избежать расспросов. Хотя Антон вряд ли о чем-нибудь спросил бы — он мало интересовался жизнью матери.
У Вероники была нижняя полка, в купе. Соседи оказались приятные. Девушка-студентка, ехавшая домой на каникулы. Она сказала: «Не могу есть в дороге, укачивает. Только фрукты беру». И всю дорогу в купе царил новогодний запах мандаринов, которые везла Света. И еще попутчиками были двое молодых, хорошо воспитанных мужчин, направлявшихся в командировку. Могла образоваться дружная компания, пили бы коньяк или шампанское, разговаривали. Но Вероника всю дорогу пролежала лицом к стене. Она понимала, что такое ее поведение мешает соседям, что надо бы сесть, подвинуться, чтобы мужчины могли поесть за столиком. Но она не могла. Сначала спутники вели себя тихо, думали, что женщина спит. Потом привыкли и перестали ее замечать. Как бревно.
Веронику никто не встретил. Она отказалась от такси на вокзале, пошла пешком, хотя было далеко. Она тащила за собой сумку на колесиках и ощущала, насколько же ей не хочется возвращаться домой. Впервые в жизни! И еще она понимала, что жить с Димой больше не будет. Прежде искала варианты, компромиссы. Можно и так, и так. Сейчас она поняла – так нельзя. Слишком больно. Она поняла, что раньше словно жила в чужом теле и пыталась к нему приспособиться. А теперь все. Хватит.
Дверь матери открыл Антон. Вероника снова успела удивиться — в этот час никого не должно быть дома. Диме полагалось быть – на работе, Антону — в институте. Но дверь оказалась закрытой на задвижку. И дома – целая компания. Сын и незнакомая девица — высокая, рыжая, глаза широко расставлены, она тоже вышла в коридор встречать Веронику. А с нею мальчик лет пяти, очень на девицу похожий. Тот же морковный цвет волос.
— Мама, — сказал Антон, и у Вероники оборвалось сердце, потому что так давно сын не начинал разговор с ней с этого слова, — Мама, это Леля и Артем. Мы с Лелей расписались. Вчера.
Он нервно сглотнул.
— Торопились до моего приезда? — спросила Вероника.
Лицо ее было мертвым. Превратилось в маску. Вероника прошла в кухню, открыла холодильник. На полках почти пусто.
— Ели без меня? — спросила она.
Если для них пожениться – это то, что можно сделать между прочим, то почему для нее должно быть иначе? Ее интересовали продукты. Надо идти в магазин за ними или нет.
Вечером был семейный совет. Леля сначала на нем не присутствовала, укладывала спать сына. Остальные сидели в кухне за столом. Никто больше не чувствовал себя частью одного целого, каждый был сам по себе. Семья распалась
— Ты не прыиходил домой, потому что жил у нее, у Лели? — спросила Вероника сына, — Так сразу?
— Мама, чему ты удивляешься? Сейчас знакомство начинается с того, чем прежде заканчивалось. А расписались мы… ну чтобы потом никто не диктовал. Сходиться нам, расходиться, делать свадьбу, не делать. Мы сами решили и поженились.