Недавно увидела на телеканале "Культура" в передаче "Наблюдатель" у Андрея Максимова человека, которого меньше всего ожидала сейчас увидеть. Мне казалось, что после нашумевшего выпуска "Наедине со всеми" в 2015 году ведущие будут опасаться ее приглашать.
К тому же творчество актрисы занимает зрителя сегодня куда меньше, чем очень громкая история, случившаяся в ее семье. Но то, что собеседники даже близко не подойдут к этой теме, стало ясно уже из преамбулы передачи:
- Людмила Васильевна не тот человек, которым можно руководить. У меня был план, я хотел начать с одного человека, а она мне сказала - давайте вы меня спросите, что такое театр вообще, - предупредил Андрей Максимов. И пообещал гостье. -- Я вас спрошу, что такое театр вообще.
Так оно и пошло. Никогда в своих программах крайне деликатный и осторожный в выражениях Максимов не говорил так мало в то время, как Людмила Васильевна была верна себе.
Она царила.
Заготовки, стало быть, не очень пригодились?
Но подготовился ведущий более, чем славно, и бригада поработала от души. Они такие материалы из старых театральных постановок с участием актрисы вытащили, о существовании которых я даже не подозревала. Чего стоит один только опереточный канкан из спектакля "Стряпуха замужем", с которым они, по признанию актрисы, объехали все ЖЭКи Советского Союза. Добрались до Кремля и Колонного зала.
Текст все равно не слышно, смотрим с 4.04. 1963 год.
Я максимально попыталась абстрагироваться от семейной ситуации, чтоб а). погрузиться в мир воспоминаний Максаковой, который в конце программы Андрей назовет нелюбимым словом "эксклюзив"; 2). посмотреть - удастся ли ведущему осуществить хоть одну из своих задумок.
Не вернулась бы к этому диалогу, если бы актриса она не произнесла фразу, которую я коротко записала, чтоб потом вернуться. И развернуться:
- Высокомерным быть может только ничтожество. Лягушка, которая пытается раздуть из себя вола.
Задела меня эта фраза. И еще я обратила внимание на то, что и здесь, и в эфире у Юлии Меньшовой с первых же минут Людмила Васильевна сопровождает свои реплики почти непрерывным странным смехом.
Совсем не смешным.
Я потом поняла. Когда пересмотрела обе передачи. Смех, как мне представилось, - нервный, защитный, скрывающий колоссальное внутреннее напряжение.
Но это, как нынче говорят, мое личное субъективное мнение. Может быть, это осознание своего величия в кругу пигмеев, которым не довелось столько увидеть и пережить, сколько ей. И невольно вырывающиеся смешки над самой собой вопрос к себе - как я тут оказалась?
Частички эксклюзива из передачи Андрея Максимова.
- Театр должен быть умным. Не балаганом, не мюзиклом, не чем-то еще, хотя элементы могут быть. Театр все-таки привязан к национальности. Английский театр "Old Vic" это не будет "Comédie-Francaise", "Comédie-Francaise" это не будет Малый театр.
Максимов уточнил, был ли умным театр Петра Фоменко. Процитировал то, чем воспользовалась в своем эфире и Юлия Меньшова - про любовь Максаковой к экспериментам. Пошла я искать цитату, а нашла отрывок книги Натальи Колесовой "Петр Фоменко. Энергия заблуждений" и главу "Людмила Максакова: "Людка, я о тебе думаю":
- География каждой роли прописывалась подробно – кто откуда пришел, из какой двери вышел, где что находится. Многое рождалось из импровизаций, и нельзя сказать, что весь спектакль алгебраически и геометрически выверен. Например, когда Коринкина ("Без вины виноватые") восклицает: "Рыщет, рыщет по России – она же хлеб у нас отнимает!" Петр Наумович сказал: "Покажи, как она рыщет, покажи мне эту сволочь!" Так появились в роли мои прыжки…
…Мы всегда вместе встречали Новый год по монгольскому времени – в семь часов вечера. Петр Наумович терпеть не мог ходить в гости, человеком был совсем не светским, тусовок избегал. (Исключение – когда мы летом снимали "Поездки на старом автомобиле", Москва была пуста, мы заходили ко мне. Картошка с селедкой – самая любимая и примитивная закуска, только газеты не хватало.) Я по традиции привозила к ним домой новогодний капустный пирог по рецепту Люси Целиковской: 200-200-200. Мука, масло, сметана берутся в равных частях, готовится слоеное тесто и начинка из белой (не тушеной, а ошпаренной) капусты с яйцом. Мы встречали монгольский Новый год, и я уезжала к своим, считая, что Новый год уже наступил. Петр Наумович не любил никуда уезжать, предпочитал "умыкаться".
Он бывал у меня на дачке в Юрмале. Там четыре древние яблони, и каждую минуту на землю с тяжелым стуком падает яблоко. "Добро пропадает!" – переживал Петр Наумович и на моей кухне на маленькой двухконфорочной плитке все время варил варенье. И еще вспоминается любимая его присказка: "До чего дожили – водка остается!"
Андрей не решился бы спросить, что сейчас с "дачкой в Юрмале", о которой она однажды рассказывала латвийскому журналисту. И это, конечно, правильно. Они же о театре, о творчестве говорили. При чем тут "дачки"?
— А что-то личное вас связывает с нашей страной?
— Отсюда родом мой муж Петер Андреас Игенбергс. Его отец был латышом, работал дипломатом в Праге. Когда в Латвии появилась возможность что-то вернуть в виде имущества, он ничего возвращать не стал. То ли потому, что и так был небедным человеком, то ли потому, что не хотел ввязываться во все эти передряги. Я привозила ему из Риги его любимый хлеб — рудзу майзе.
— Вы частая гостья на нашем взморье?
— У меня с давних времен осталась дача в Юрмале, на улице Цериню. Я езжу сюда вот уже более 45 лет и только здесь могу отдохнуть. Деревенский дом, вокруг тишина, сосны, дюны. Рядом море шумит...
****
Ну, согласитесь - кладезь для интервьюера, сокровище, сосуд сокровенных знаний. Хотя фраза после щемящей сцены из "Путешествий на старом автомобиле" (на балконе с Андреем Болтневым, когда они поют и насвистывают мелодию со старой пластинки, возникает любовный порыв и ощущение близости двух людей - и незатейливый мотивчик перерастает в оркестр, постепенно заполняющий наши сердца) удивила:
- Петр Наумович очень любил эти "расчески". То есть вставлять в словесные действия музыкальное. Он этим владел в совершенстве.
*****
- Лето началось, а я с Галей Волчек уже собралась на юг.
О том, каким партнером был Николай Гриценко. Не относился ли он к молоденькой дебютантке высокомерно:
- Вы меня спрашиваете из сегодняшнего дня. Когда я пришла в театр - какое высокомерие? Это были совершенно замечательные люди. Готовые помочь, поруководить, подсказать.
А когда ей нужно было спеть цыганский романс в "Живом трупе":
- Я даже побежала к Алисе Георгиевне Коонен ... Я думала, это Федра выйдет какая-то - высокая, статная женщина. А вышла малюсенькая черноглазая миниатюрная дама и сказала: "Это так просто! Это же вальс, Людочка, это просто." (...) Раньше люди были очень открыты. И помочь были готовы всегда.
С Москвиным ей было тяжело. Он играл в корсете.
- И когда мне нужно было к нему прижаться - я натыкалась на эти вот штыри. Тяжело было. А петь легко.
Людмила Васильевна во всех эфирах пела. Не отказала себе - и не раз - в этом удовольствии и здесь.
Главным ее партнером на сцене был Юрий Яковлев:
- Гениальный артист. (Опять все тот же нервный смех). И если вы, не дай Бог, сфальшивите, он вас моментально выправит в другую сторону. Интонационно. И мизансценически. Как будто у вас вывихнуто плечо - а он моментально ставил его на место. (...) Гениальный актер. Его спектр возможностей был безграничен.
Она часто смотрела мимо ведущего, в свои дальние дали, словно видела то, что описывала в ту минуту.
Понравилось в ее оценке дарования Яковлева выражение "принудительное обаяние".
Андрей Максимов:
- Высокомерия вообще не было в театре?
- Никакого. Боже мой! Как может великий актер быть высокомерным? Высокомерным бывает только ничтожество, которое пыжится и пытается раздуть из себя вот это - лягушку в вола, понимаете? Великий актер - он всегда сомневается, он думает: "Боже мой, я что-то не то, не так..." Гриценко ходил с этими огромными зелеными глазами, как сумасшедший по Москве. Москва была тогда совсем другим городом. Все его узнавали и говорили: "Гриценко, Гриценко, Гриценко..."
*****
- Я хочу вас спросить про вашу маму, которая была великой певицей.
Учтено! Андрей Максимов, быть может, помнил тот эпизод "Наедине со всеми":
Меньшова:
- Ваша мама, достаточно знаменитая оперная певица...
Максакова:
- Нет, она была великая певица. Она не знаменитая.
- Вы очень хорошо воспитаны, - тонко продолжил ведущий. - Может, вы не в курсе?
Она заслушалась. На первый взгляд.
А на второй - насторожилась. Но Максимов наверняка следил за ее мимикой. И продолжил в том же духе:
- Я много раз вас видел в театре Вахтангова. Вы потрясающе воспитанный человек. Вас как-то специально воспитывала мама? Как она из вас сделала такого воспитанного человека?
Конечно, Людмила Васильевна сразу поняла, куда ветры дуют. И с застывшим взглядом рассказала, что то поколение, дореволюционное - сами были люди воспитанные, недаром в их дом по Брюсову переулку водят экскурсии.
Последовали имена и детали. Надежда Обухова ходила в сиреневом салопе... Она доходила до кабинета Неждановой, и они готовили вечер. Сообщив, что в имении, которое принадлежало Надежде Андреевне, а теперь "там расположился Греф", она запела голосом ушедшей артистки "Нет, не тебя так пылко я..."
И снова сцена, мизансцена. Диалоги чужими, навсегда умолкшими, голосами. Талантливо, вживаясь в образы. Ведь мы, в отличие от нее, это никогда не увидим и не услышим.
Актриса.
И главное:
- Они все были у нас дома. Все мужчины были в бабочках. В отглаженных костюмах. (...) Мужчины при встрече приподнимали шляпу, целовали дамам руки, балерины были с осиными талиями...
Она снова вглядывалась уже в очень-очень далекую даль. Ведь Надежда Обухова умерла в 1961 году. А Нежданова в 1950-м.
Максимов улыбался, он понял. Но все же сделал еще две попытки.
- А мама была - строгая мама?
Они, её поколение, много пережили и боялись сказать лишнее.
- А если вы приносили двойку или замечание - мама ругалась?
Мимо. Пошел рассказ о том, как "маму убрали из Большого театра коварным способом. (...) И после этого удара ей было все равно - они же посвящали свою жизнь искусству И нас к этому приучили. Театр как способ жизни. И больше ничего. После этого удара ей было все равно - двойка у меня или тройка, какая разница".
Всё.
Об Ульянове:"У нас же юморные все ребята. Миша, получая очередную порцию званий, становился всё мрачнее". Она позвала в театр Виктюка. "Когда Евгения Рубеновича стали подгрызать немножко, что он всё ставит, а уже Юрка Любимов - это Таганка... (...) И он (Симонов) сам мне сказал: "Деточка, у тебя столько знакомых. Ну, позови кого-нибудь, кого ты считаешь интересным". О Виктюке: "Ну, это же был мальчишка. Еще не тот, который потом в этих безумных очках, пиджаках. Это был мальчик в пластиковых сандалиях, в красной битловке..."
Еще один прекрасный образец того, как не ответить на вопрос, когда он не нравится.
- Скажите, фильм Летучая мышь" в вашей биографии стоит отдельно?
- Понимаете, какая-то странная история с этим кинематографом. Я же снялась в первой картине и тут же поехала на Каннский фестиваль ("Жили-были старик со старухой"). Пошла по красной дорожке. Познакомилась с Марком Шагалом. У нас были долгое время нежные отношения. ... А потом стали предлагать какие-то роли. Я то ли сценарии не умела читать. Но все равно театр был для меня священным местом.
Еще один заход не помог.
- Я ведь до этого снялась у Хейфица "Плохой хороший человек". Там была неплохая компания - Папанов, Даль, Высоцкий.
А в Каннах ей интереснее, чем красная дорожка, был Марк Шагал. Надя Леже потащила их в "Золотую голубку", там познакомились с Ивом Монтаном, Симоной Синьоре. А Марк Шагал был не от мира сего, у него всегда была одна мысль: "Скажи, ЭТО кончится когда-нибудь,нет?" По поводу советской власти".
И опять этот странный смех.
*****
Не поверите, но я решила, что мои ощущения будут неполными, если я снова не посмотрю то самое скандальное интервью с Юлией Меньшовой, на которое обе женщины вышли, на мой взгляд, уже сильно наэлектризованные за кулисами.
Они вышли врагами.
Но, отринув эту деталь, я попробовала из сегодняшнего дня услышать то, что могло тогда "царапнуть" зрителя. А мнения по поводу эфира поделились даже не 50 на 50. Я про Меньшову такого начиталась...
В общем, конечно, где Юлия (о ней, как о "наглой выскочке" довольно оскорбительно написали многие) и Максакова с "Юркой Любимовым".
Хотя... Я позвонила Игорю Александровичу Моисееву, когда мне было 18 лет, и я не танцевала с Марисом Лиепой - я вообще ни с кем не танцевала, а работала в "МК" - и он сразу нашел для меня время, ответил на все вопросы, не поглядывая на часы, подробно и уважительно.
Кстати, опять же из сегодняшнего дня то интервью показалось мне совсем не скандальным. Но было несколько моментов, на которые со своей колокольни обратила внимание я сама. А не пресса, которая разбирала стычку на молекулы.
Людмила Васильевна родилась в Москве в сентябре 1940 года. Поздний ребенок состоявшейся оперной дивы, солистки Большого театра.
- Вы понимаете, Юлечка, мы были нищие.
- Ну... Вы не были нищими.
- Мы были нищими, вы даже не представляете, как мы жили. Это война, детонька, моя. У нас дачу сожгли, машину мамину, которую путем вот этих двух связок она заработала когда-то и так далее...
- Машину мамину... УГНАЛИ на пользу фронта. Что получали дополнительного артисты Большого театра - это коробку зефира.
- Если вы считаете, что мы шиковали, то нет. Я застала очень тяжелые времена, понимаете, а не то вот великолепное радужное детство с чем-то и так далее. У мамы была масса родственников (с раздражением), у которых не было, к сожалению, никаких талантов. Родители очень рано умерли, шесть человек маленьких детей осталось. Она в девять лет пошла в церковный хор петь, (почти на крике) и содержала всю эту семью.
Я заглянула в биографию матери Людмилы Васильевны. Мария Петровна родилась в 1902 году. 9 лет, стало быть, ей исполнилось в 1911-м, и эти времена дочь не застала.
- И работала всю жизнь, как сумасшедшая, - продолжала Людмила Васильевна. - И всех содержала.
Неужели больше, чем Козловский и Лемешев, который писал о столичном дебюте певицы в 1923 году, когда Марию Петровну, замужнюю даму, приняли в труппу Большого театра: "Уже тогда Максакова поразила нас особым вниманием к слову. У неё была не просто отчетливая и ясная дикция, а истинно драматическая выразительность фразы, наполненная внутренним борением страсти и ревности".
- Поэтому заниматься - ласкать и так далее... А кто будет деньги привозить?
Начался спор о воспитании. Людмила Васильевна сказала, что детей неразумно баловать. "Человек, который ничего не прошел в жизни, должен сам достигать, понимаете?.." Да, она росла в изоляции и до 13 лет с ней старались не вести никаких душеспасительных и откровенных разговоров, потому что "второго маминого мужа поставили к стенке". Из своего детства она вынесла главное - надо трудиться.
Я заглянула в короткую биографию первого супруга мамы Людмилы Васильевны. Максимилиан Карлович Шварц родился в 1869 году в Черновицах, на Буковине, тогда провинции Австро-Венгрии. Максаков - псевдоним, скорее всего, от имени Макс. "Вы обладаете хорошим голосом и несомненными сценическими способностями, но петь не умеете", - сказал он молоденькой Маше Сидоровой. Потом умерла его супруга, и он предложил Маше выйти за него. Ему было 52, ей - 19. Из Астрахани довольно быстро они перебрались в Москву. Из коммуналки в отдельную квартиру на улице Неждановой переехали в 1935-м. 1935-1936 годы - время активных гастрольных поездок знаменитой уже артистки Большого театра в Турцию, Польшу, Прибалтику. В 1936-м муж умер. Во время гастролей в Варшаве, Мария Петровна познакомилась с советским послом Яковом Давтяном. Их совместная жизнь была короткой. Через полгода его расстреляли. В одном интервью Людмила Максакова рассказывала: "В те годы все жили слухами. Говорили, что маму оставили на свободе по распоряжению Сталина, ведь этот театр негласно считался "придворным"
Когда народная артистка с пылом заговорила о своей любви к театру, Меньшова спросила - актриса предпочитает мир иллюзий реальной жизни?
- А что, милая моя, может заинтересовать в том, что ты чистишь картошку? Твои действия должны быть окрашены, и вот когда они окрашены какой-то целью, твой мир становится интересным. И самое ужасное, если человек себя не нашел. Вот это - беда.
О дочери:
- Я не Песталоцции, рецептов воспитания у меня нет. Строгость, конечно, нужна. Ну, что же - сюсюкать бесконечно? Мы должны направить ребенка. Вооружить его знаниями. Вот тогда вы можете сказать, что вы хороший родитель. Ребенку нужна одна ложка каши и ведро любви - вот и весь рецепт.
В дела дочери она не лезет, в политике ничего не понимает. Если что-то нужно узнать про дочь: "Спросите у нее". Включение дочери продемонстрировало, что она усвоила уроки мамы. На вопрос, касающийся дел Людмилы Васильевны, она ответила: "Спросите у нее"
"А начнешь ей рассказывать байки про нее саму, что она дочь Сталина, Людмила Васильевна смеется:
- Чем страшней режим, тем значительнее искусство, которое он порождает.
(Дмитрий Минченок, «Театральные новые известия», 11.01.2005).
Тут я подумала про нынешнее время и искусство, которое оно породило...
Взяла, было, баян и на место поставила.
Вспомнила, как Петр Фоменко накануне своего ухода из жизни сказал Людмиле Васильевне:
- Я буду молиться за тебя на этом свете и на том.
И решила здесь поставить точку.