Здесь рассказывается про девушку Веру Веренич.
Вот ссылка на сайт, где есть рассказ. После можете сравнить с оригиналом.
https://www.savehistory.by/karta/bratskaya-mogila-mirnykh-zhiteley-i-partizan-lelchitsy/
Я прошу сразу ознакомится именно с отредактированным текстом. А уже после читать оригинал.
Все слова, что сказала Вера документально зафиксированы, это ее слова. И текс написан на основе воспоминаний о Вере и о других подпольщиках.
Для тех, кто со мной уже давно, события, что описываются тут, покажутся знакомыми. Ведь ранее я уже писала про подпольную группу. Пот ссылки на эти статьи:
Я Веренич Вера Адамовна. Я родилась 7 января 1921 года, в годы разрухи после Гражданской войны. Родилась там, где располагался на тот момент штаб дивизии моего отца, комиссара 147 стрелковой дивизии Адама Демьяновича, в г. Петриков. Но детство мое прошло не там. Куда отца отправят, туда его жена, Анастасия Степановна, и дети его: я, Владимир да Софья, и отправлялись. Никогда не жаловались мы ни на дальний путь, ни на тяготы, которые приходилось переносить. Всегда следом за отцом.
Только к юношеству мы осели в одном месте – в г. Корма. Мы приехали туда в 1934 году. И мой отец работал начальником милиции. А в 1937 году был арестован по доносу провокатора. В один день тогда мы, дети, словно повзрослели. В один день изменилась наша жизнь. Целый год тогда был похож на кошмар, в котором была неизвестность. И, когда наш отец вернулся домой, когда с него были сняты все обвинения, мы думали, что дальше наша жизнь не преподнесет нам ничего подобного, что дальше все будет хорошо. Кто же мог подумать…
В 1939 году мой отец стал председателем райпотребсоюза. А я в этот год отправилась учиться в город Минск, в физкультурный техникум.
Несколько лет студенческой жизни пролетели быстро и весело, словно ветер в поле. Я старалась быть прилежной студенткой, активно участвовала во всех мероприятиях, было у меня там много друзей и подружек. Вспоминая о тех днях, я всегда улыбаюсь.
Утро 22 июня 1941 года, я так же встретила с улыбкой. Все вокруг было таким ярким. Мы строили планы на это лето, на всю жизнь. И казалось, столько нужно успеть сделать!
Но в 12 дня мы услышали сообщения Молотова. Казалось, только его голос был слышен из динамиков, и вокруг больше не было ни звука. Казалось тогда, что весь город замер.
Война… война началась…
Многие плакали, кто-то храбрился. А ребята наши, те, что вот сидели со мной за партой одной, пошли добровольцами на фронт в тот же день проситься. Шли они, прямые и гордые, готовые тут же броситься в бой.
Мы провожали их, обнимали, давали напутствия, плакали.
Было ли страшно? Совру, если скажу что нет. Боялась я очень сильно. Но не за себя. Нет. За близких, за родных боялась.
Быстро собралась тогда. И пошла домой. Пешком до Кормы.
Уже на следующий день я их видела, как черные самолеты с крестами гудели над нашими землями. Летели на города, что бы сбросить на них бомбы. Видела я и воронки от этих бомб. Видела дома горящие от упавших на них бомб, видела плачущих женщин, бабушек, осиротевших в один день детей. И с каждой увиденной слезой во мне рождалось чувство ненависти к проклятым фашистам. Как они посмели прийти сюда? Зачем?
Казалось, я не чувствовала усталости, пока шла домой. Думала, что отца уже мобилизовали, что мать там одна осталась.
Но отец был дома. Ему было поручено важное задание – организовать антифашистское подполье. В тот вечер я много спрашивала у отца, почему на нас напали. И просилась, просилась на фронт. Но отец тогда твердо сказал, что бы была тут, работа и тут есть.
На следующий день, как только встало солнце, весь город не спал. Все пошли копать окопы. Отец же создавал истребительный батальон, быстро обучали связных, подпольщиков. Я просила его взять меня в этот батальон. Но он отказывал мне каждый раз, говоря о том, что на войне женщине не место.
Когда фронт подошел к нам совсем близко, всех членов семьи подпольщиков поставили на учет. Отец отправил нас на эвакуацию, вглубь России. Но я не могла сидеть без дела. Я не могла оставить родные земли на растерзание врагу. Во время эвакуации я сбежала и присоединилась к одной из частей.
Путь моей части лежал в г. Кричев Могилевской области. Мне выдали военную форму. Когда я только взяла ее в руки, то почувствовала трепет и большую гордость.
Когда часть прибыла на место боя, то мы тут же вступили в бой. Я подносила снаряды к пушке. Тут не было место и времени бояться. Да, стреляли. Да, вражеские снаряды взрывались рядом с нами, вражеские пули свистели над головой, но я совсем не думала об этом. У меня была только одна цель – уничтожить врага.
Но смерть была совсем рядом. Вражеская пуля убила заряжающего. И я встала на его место. Уже и подносила снаряды и заряжала.
Сколько длился тот бой, не знаю. Очередным взрывом меня завалило землей, и я потеряла сознание. А когда пришла в себя, то надо мной стояли немцы.
- Вер зи? Кто ты? – рявкнул один из них на меня.
В его руках был пулемет, и я понимала, что он может легко меня убить. Но так просто я не собиралась сдаваться. Я должна была выжить, для того, что бы прогнать их с родных земель. Поэтому я представилась сестрой милосердия.
Так я оказалась в плену. Фашисты поручили мне уход за нашими ранеными бойцами, которые так же попали в плен. Но какой это был уход… не было ни лекарств, ни бинтов, ничего. Многие умерли на моих руках. Многим не было еще и 20 лет, такие же добровольцы, как я.
И с каждой такой смертью крепла моя ненависть к фашистам.
Но я эту ненависть прятала внутри себя, не показывала ничем: ни взглядом, ни словом. В итоге, мне удалось втереться им в доверие, и меня начали отправлять в соседнюю деревню за молоком для немцев. В одну из таких отлучек я и сбежала.
Родная земля мне помогла скрыться. И даже более того, встретится вновь со своим отцом. Он был очень рад меня видеть, хоть и сердился за мой побег. От него я и узнала новости. Моя мама с сестрой попробовали эвакуироваться, но под Орлом их развернули. А мой брат Владимир так же ушел добровольцем на фронт.
На этот раз отец взял с меня слово, что я не сбегу и буду во всем помогать маме. Я дала слово. И после, уже мы отправились на мамину родину, в ее родные края, в д. Осенское Лельчицкого района.
Так же, отец нас проинструктировал, что бы мы никому не говорили, кем является наш отец. Для того чтобы фашист не трогал. Всю дорогу я спрашивала маму:
- Мама, мама, ты знаешь, куда мы едем? Мы едем вглубь, к немцам.
Лельчицкий район уже был оккупирован фашистами. Там уже царил «новый порядок». Фашисты поставили своих полицаев, что бы те нападали и убивали своих же.
Мы поселились в доме на окраине. Жили тихо, первое время даже старались не выходить без крайней необходимости из дома. А после нас признали. Говорили, что это же дочь и внуки Степана Рафаловича, отца моей матушки.
Нас быстро признали за своих и не трогали. Но я не могла найти себе места. Узнала, что в районе действует подпольная группа. И пыталась найти выходы, что бы присоединится к ней. А маме, которая видела, как неспокойно мне, как мечется моя душа, так и сказала:
- Не могу я здесь сидеть сложа руки, мне не позволяет моя комсомольская совесть отсиживаться в тылу врага, когда льётся кровь нашего народа. Я любою свою Родину, Советскую власть и я должна помогать своей Родине, а не спасать только свою голову.
Я не могла спокойно смотреть, как спокойно отсиживаются ребята в своих домах. И вскоре стала членом патриотической комсомольско-молодежной подпольной организации, которую возглавлял Кудин Николай Васильевич и Чечко Михаил Никифорович.
Но он сразу поставил условия: я должна была скрывать то, как ненавижу немцев. Должна буду улыбаться им. Быть дружелюбной и делать вид, что мне нравится их «новый порядок». Должна буду выполнять приказы и самое главное, молчать. Никогда и никому не рассказывать про нашу организацию.
И я никогда и никому и не выдавала себя, только маме, ей я все рассказывала:
- Ну, если бы это было в моих силах, я б их всех подорвала, гадов, дала бы им «жизненное пространство»! Но вот беда: не так это все просто делается…
Мама же мне на это сказала:
- Будь осторожнее, Вера, ибо одно неосторожное слово может погубить тебя.
Я это понимала, поэтому молчала.
Мы собирались обычно в клубе. Для фашистов мы собирались там для репетиций. На самом же деле, мы получали там указания от Николая Васильевича и узнавали последние новости с фронта.
В один из дней Николай Васильевич сказал нам, что в следующий раз мы соберёмся в симоничском лесу.
Ох, как осторожно я туда шла. Впервые я боялась. Но не за свою жизнь. Боялась, что фашист меня выследит и я выведу его на всю группу. Да и ночью в лесу прислушиваешься к каждому шороху. А когда пришла на место сбора, то была очень удивлена. Мы слушали радио. Когда по радио сказали
«Говорит Москва!»
Сердце словно остановилось от волнения.
Утром я прибежала к маме. Я не могла скрыть своего счастья:
- Ох, мамочка, какая я сегодня счастливая – мы в лесу слушали Москву! Как я рада, что услышала родные, близкие моему сердцу слова».
А после я ушла по делам подпольной организации. А когда вернулась, мама протянула мне листовку, которую сорвала со столба. Листочек был розовый, казалось, совсем прозрачный. А на нем был призыв к жителям района:
«Товарищи! Вы слышите громовые раскаты наших Советских орудий? Это же наша доблестная Красная Армия гонит врага из-под Москвы. Так давайте же и мы не дремать. Мужайтесь. Организовывайтесь в отряды, берите в руки оружие и вместе будем гнать врага с наших земель».
Мама спросила у меня, не я ли разбрасываю по ночам эти листовки. Я не стала скрывать и сказала, что да.
Мы печатали эти листовки у Кудина, а после, когда заходило солнце и захватчики засыпали, ходили и развешивали листовки на деревья, на дома. Утром же наблюдали, как фашисты бегают по всей деревне и пытаются собрать все листовки. Но люди все равно успевали взять, прочитать.
Через эти листовки мы рассказывали жителям Лельчицкого района о том, что все не сдается советский солдат, что борется. И мы должны бороться. Каждая листовка призывала к этому.
Конечно же, моя мама очень за меня боялась. Она боялась, что схватят меня. Я успокаивала ее. Говорила, что у нас хорошие руководители, что мы знаем, как усыпить бдительность немцев и не попасть под подозрение.
И то, что наша подпольная группа действительно хорошо и слажено действует, мы вскоре убедились. В один из дней в Лельчицы привезли захваченных в плен командиров Красной Армии. Их заперли в гараже, который находился за райисполкомом. Этот гараж фашисты превратили в тюрьму.
Среди полицейских был наш человек – Николай Федорук. Он освободил пленных командиров и увел их в лес. И ушел сам. Оставаться в Лельчицах он больше не мог.
Мы очень гордились этим поступком. Переманивали полицнйских на нашу сторону.
Мы собирали продукты для партизан, оружие, одежду, помогали людям уйти в лес. А в один из дней, узнали, что нескольких евреев будут расстреливать в лесу. Мы проследили за фашистами, и казалось нам, что не успеем их спасти. Но фашисты повели эту пару к месту расстрела в сумерках, а после, не убедившись, что те действительно умерли, прикопали их еще живыми. А может быть, им было все равно, что те были еще живы. Мы раскапывали землю голыми руками. Но откопали, спасли. После спрятали, лечили. Те евреи после ушли к партизанам, когда оправились. А фашисты про это даже знать не знали.
Во время одной из стачек, Кудин Николай Васильевич сделал важное объявление. Он сказал, что в конце месяца партизанский отряд из города Мозырь передаст нам взрывчатку и бомбы. Этими бомбами мы должны будем взорвать биржу труда, что бы больше не могли фашисты угонять население на принудительные работы в Германию, взорвать жандармерию. После этого мы уйдем в лес к нашим партизанам.
И мы стали ждать. Ведь так немного осталось времени на то, что бы показать им, что они тут чужие.
В тот день на нашей встрече был новенький. У него было прозвище – Цыган. Он записал, кто пришел на стачку. В тот день были не все. И он предал нас. Цыган был полицаем. И напился на посту. Другой полицай – Брехун, вытащил у него этот листок с нашими именами… но об этом мы узнали позже.
Нас арестовали. И заперли там же в тюрьме. Всю ночь нас пытали. Не смотрели на то, мужчина ты или женщина. Их интересовало одно – где находятся партизаны. За то что мы молчали – жестоко избивали, вставляли дуло в рот и угрожали.
Да, мы знали, где находится партизанский отряд. Но никто не сказал. Не помогли этим зверям ни угрозы, ни побои.
В тюрьму тогда пустили жену Кудина Николая, Марию. Она принесла нам воды, узнала, живы ли мы. Поговорила тогда со своим мужем.
А утром, Кудина Николая и Чечко Михаила забрали из камеры. Их повели на расстрел. Но Чечко Михаил сбежал, Николаю Васильевичу бежать не удалось. Они хотели, что бы он стал к ним спиной, хотели завязать ему глаза. Он отказался. Он смотрел на своих палачей и в этом взгляде не было страха. Только храбрость и отвага. Он поднял руку с зажатым кулаком вверх и громко и четко сказал:
- Всех не перестреляете! Нас слишком много!
Это были его последние слова. Пулеметная очередь оборвала его жизнь. Они оборвали жизнь Героя, ведь только так я могу его назвать. Сколько дел он сделал! Скольким людям помог! Об этом можно рассказывать и рассказывать.
Мы же надеялись, что второй наш руководитель Чечко Михаил все же сможет добраться до партизан. Но его убили на самой кромке леса…
Нас держали еще некоторое время в тюрьме, а после отпустили.
Все удивлялись тому, что нас освободили. Но мы знали, что фашисты ничего не делают просто так. Мы чувствовали каждый день их следящие взгляды за нами. Они ждали, что мы испугаемся и побежим в лес к партизанам. А они, как псы проследят за нами и найдут партизанский лагерь.
Но мы все остались дома. Мы должны были сделать то, что нам велел Николай Васильевич. Мы должны были дождаться взрывчатку и подорвать этих гадов.
Не дождались…
Фашистам надоело ждать. Возможно, они поняли, что не сдадим мы партизан. И рано утром нас всех вновь арестовали. Нет, я не боялась смерти. Ведь теперь было ясно, что нас в живых не оставят. Руки нам связывали колючей проволкой, наверное, что бы мы страдать начали прямо сейчас и до самого последнего момента. Но не проволка причиняла боль. Совсем не она.
Мне повезло, в тот момент ни мамы, ни сестры не было дома. И они арестовали только меня. И уже когда посадили в машину, то я увидела, что арестованы не только подпольщики. Они арестовали полностью всю семью: и стариков, и малолетних детей.
Эти фашисты, они не смотрели на нас, избегали наших взглядов. Словно у них была какая-то совесть. Но разве человек, у которого есть совесть, будет хватать маленького ребенка и вязать ему руки колючей проволкой?
Сердце разрывалось из-за каждого, кто сидел в кузовой машине, связанного колючими путами.
Это был светлый день. Нас везли на машине, а люди выходили посмотреть. Учительница Лапето Анастасия тепло прощалась со всеми. Она тоже не плакала. А тоже стояла и улыбалась. И тоже не плакала.
Нас привезли к котловану от бомбы, которая взорвалась здесь в первые дни войны, которую они сбросили на мирный поселок.
Я так же не разрешила завязать себе глаза.
Я не молила о пощаде.
Я смело, с отвагой смотрела на своих палачей стоя на краю своей могилы.