Сухая ветка шиповника предательски ударила по лицу, жесткие колючки разорвали обожженную кожу на губах, оставили глубокий след на подбородке. Хриплое надсадное дыхание тут же сорвало с губ черные капли выступившей крови. Сердце бешено билось в груди, где-то там, под обгорелым, все еще тлеющим комбинезоном. Боль в пробитой ноге сделалась почти невыносимой, каждый шаг отдавался резким звоном в ушах. Но он бежал. Бежал как мог, как получалось. Дико хромая, едва не падая на каждом шагу, цепляясь немеющими руками за ветки. Погоня наседала. Громкие голоса преследующих его фашистов звучали уже совсем рядом, буквально в полусотне метров.
Им было весело и, наверное, очень даже забавно, преследовать раненого советского летчика, сбитого двадцать минут назад в страшной воздушной круговерти, прямо над селом. Его горящий истребитель, дымной кометой расчертивший осеннее небо, упал на окраине болота, попутно завалив пару деревьев. Пилот успел распахнуть блистер и вывалиться из поврежденной машины, белый купол раскрывшегося парашюта ветром отнесло к лесу.
Вечернее солнце устало опускалось к горизонту и это обстоятельство, плюс фора во времени и некоторая доля везения, позволяли советскому летчику уйти от преследования, затеряться в полутемном лесу. Но это делало погоню еще интереснее, добавляло в ощущения искру охотничьего азарта. Наверное, так чувствовали себя их далекие вельможные предки, загоняющие в лесу упрямого и непокорного, гордого, но смертельно раненого зверя.
А он бежал, напрягая последние силы, бежал на восток. Передовая где-то там, за этим лесом, всего в нескольких километрах. Только бы успеть углубиться в лес. Там, в хаосе бурелома, среди темных, покрытых мхом валунов, в чаще молодняка, его не найдут. Как он потом доберется до передовой, как ее минует, он не думал, все силы уходили на то, что бы бежать как можно быстрее и не упасть.
Но… Но он упал. Со всего размаху ударился лицом и грудью о выступающий из земли корень. Резкая, ни с чем не сравнимая боль резанула измученное тело, и только скрутивший легкие и гортань судорожный спазм не дал ему потерять сознание…
Надрывный и протяжный вой сирены воздушной тревоги грубо и безжалостно вспорол вечернюю тишину. Все изменилось моментально, настороженное затишье взорвалось суетой, криками, хлопаньем дверей и вслед за людьми заговорили зенитки. Заговорили зло и отчаянно, в каждый свой выстрел, вкладывая всю боль измученного народа, с каждым снарядом посылая в небо, навстречу бомбардировщикам, всю свою ненависть и проклятия.
Маленькая восьмилетняя Тонечка торопливо спускалась по лестнице. Её, по детски, коротенькие ножки, упрятанные в огромные, явно не по размеру, валенки, отсчитали последние ступеньки и вынесли ее на улицу. Девочка замешкалась в квартире, и когда выбежала на улицу, налет уже начался. Отвратительный, нарастающий свист сменился кошмарным грохотом близкого взрыва. Вспышка рванула брусчатку улицы, разметала остатки гранитного фонтана, опрокинула выщербленную и безрукую статую женщины- спортсменки. Тугая взрывная волна подхватила ослепленную и оглушенную девочку, протащила по грязной мостовой и безжалостно ударила о стену дома. Из разбитого носика брызнула кровь, немеющие губы раскрылись, тщетно пытаясь закричать, но горячий воздух, вместе с криком и болью, застрял в горле. Но уже через секунду падающий обломок доски больно ударил ее в живот и словно выбил эту пробку. Тонечка закричала. Красивые серые глазки, полные слез, крепко зажмурились от боли, страха и отчаяния и в этот момент девочка увидела папу.
Он лежал на земле, среди деревьев и ему было плохо. Очень плохо, намного хуже, чем ей. Своим маленьким, женским сердечком Тонечка почувствовала, что папе, ее родному, любимому, ненаглядному папулечке, грозит смертельная опасность. И эта, пока еще невидимая и непонятная угроза совсем рядом, в нескольких десятках метров, и она медленно, но неотвратимо, приближается. И девочка закричала снова. Но теперь уже она кричала не от боли, терзавшей ее маленькое щуплое тельце, она звала своего папу.
Папу, папку, папулечку…
Продолжение... Нить судьбы. Глава 2
