Во времена, когда я был ещё молод, а ум мой был пытлив и немного расшатан страстями столичной жизни, отправился я в деревню Попятушки. Казалось, что размеренная сельская жизнь избавит меня от обременительных связей и дум. В итоге же я стал свидетелем невероятной и удивительной истории, что чуть не всколыхнула всю Российскую империю.
Тогда работал я врачом при помещике Андрее Николаевиче Рудских. Он был моим давним другом ещё со времён лицея. Правда, там он ничему дельному не научился. Женился рано. Почти сразу осел в уединённом поместье, чем был крайне доволен. Уж слишком светская жизнь его не прельщала. Но даже при всей своей недалекости, мужиком он был мировым.
Андрея Николаевича, как и меня, совершенно не смущало, что Попятушки — волчий угол. Поверьте, там не жизнь, а сказка. С утра мы выходили на террасу, сенная девушка наливала компота. До вечера самого мы сидели там, покуривали табак и обсуждали красоту сосновых лесов и заросших тиной озер. Мы бы сим образом и дальше проводили дни, если бы на подъезде не появился троюродный племянник Андрея Николаевича — Алексей Михайлович Воронцов.
Алеша был совершенно грубым и отбившимся от рук молодым человеком. Учиться не хотел, слушаться не хотел, да и думать, видимо, тоже. Отец грозился по заветам Грибоедова сослать его на перевоспитание в деревню: к тетке, в глушь, в Саратов. Недалёкий отрок всё не верил и продолжал распущенный образ жизни. В какой-то степени он оказался прав. Батюшка отправил его к дяде. В Попятушки.
Только дядя этот, Андрей Николаевич, тоже был жутким разгильдяем, а суровость, которой славился, нагонял лишь для виду. Уж лет как десять все вопросы решала жена его — Наталья Романовна. Не скажешь же людям, что в его же поместье свои порядки баба наводит…
Наталья Романовна, в свою очередь, наотрез отказалась брать ношу в виде юного Алексея. “Умел бы считать — подумала. Мне счетоводы нужны. А так: доверили тебе дитятко, ты и отвечай”, — сказала она и ускакала объезжать посевы.
Первые пару дней Андрей Николаевич попытался его чему-то дельному научить — Евангелие почитать хотя бы, — но так и плюнул. Что ни день захожу, а они в карты играются.
“Вот у него нет желания учиться, а у меня с палкой над его головой стоять”, — приговаривал Андрей Николаевич, в очередной раз залезая под стол кукарекать. Алешка оказался не шибко глупым парнем. Самого черта мог в карты обыграть. А что насчёт характера… Молод он был, всё приключения искал. Как мы, два тридцатилетних дурака, могли его поучать?
Время летело удивительно быстро. Незаметно к нам подкралось лето. Причём жаркое – жуть. В жизни такого не было. В усадьбе стало просто невыносимо. Поэтому решили мы вместе с Алёшкой куда-нибудь уехать. Выбор был мал: либо к цыганам — состояние тратить, либо на природу — спускать здоровье. Долго думать не пришлось: денег было жаль.
Отправились мы к лесному озеру. Чудесное место! Прохлада, тенёк, пташки поют. Вдохнули полной грудью девственно чистый воздух, стали накрывать поляну. Колбасы. Помидорки солёные. Крендельки сахарные. Настоечка огуречная. Сделанная по секретному рецепту Попятушек.
Там и забухали.
Ох, как же крепка была настоечка. Вроде, только рюмку в рот возьмешь — а уже все. Ничего не помнишь. Благо проснулись мы на нашем же месте. Бог от беды уберёг. Пытались посчитаться, но с похмелья не считалось. Плюнули. Поехали домой, а то уже совсем смеркалось.
Только на полпути нас осенило: Алешки-то нет. Почесали репы и решили, что найдется сам. Но, как назло, в тот же день пришло от его матушки письмо: “Немедленно воротите мне сына”.
В срочном порядке мы принялись искать юного Воронцова. Не сказать же матери, что дитя сгинуло где-то в леске. Наверное, неделю мы ездили по окрестностям Попятушек, пока Андрею Николаевичу не взбрело в голову свиней посмотреть.
“Хочу к себе на скотный двор свинку. Жирненькую. Чтобы на всю зиму сала хватило“. Кто знал, что любовь Андрея Николаевича к вкусненькому станет нашим спасением!
Заходим в свинарник, а там среди хрюшек чучело лежит кучерявое. Как же мы испугались, когда оно соизволило застонать! А потом присмотрелись: да это же Алёшка! Он самый! Слегка перекошенный, но он самый. Смотрит на нас, глазищами хлопает. Думает: что эти мужики от него хотят? А мы его в кибитку да в усадьбу. Вот только проблемы на этом не закончились.
Память ему отбило напрочь… Настолько, что парень забыл, как себя зовут. Андрей Николаевич глядел на него и всё крестился:
“Да в жизни я больше эту огуречную настойку пить не буду. Смотри, как его помяло!”
В таком состоянии юнца мы просто не имели права отправить домой. Матушке Алёши быстро отписались, что сын её слег с краснухой, и стали думать. Андрей Николаевич тут же на меня насел. “Ты же врач”, — говорил он. — “Ты же в столице практиковал”. А я для лечения душевных болезней только мог предложить батюшку позвать.
Батюшку вызвали. Не помогло.
Оставалось только одно: восстанавливать знания. Честно говоря, мы даже не представляли, что изначально Алёша хранил в своей головушке. Только догадывались, что считать и писать уж точно он должен был!
Ещё никогда прежде знания, полученные в лицее, так не пригождались. С чердака мы достали пыльные учебники и срочно приступили к обучению отрока. По правде, это больше походило на пытку. Утром я обучал Алёшу арифметике. Вечером Андрей вбивал в его ум грамматику. В итоге и день, и ночь Алёша выл волком. “Ничего я не знаю! Не помню и не хочу учить!” — верещал он, забиваясь в угол при виде книг.
Мы уже думали, что всё. Конец. Обман наш раскроется, и граф Воронцов с нас три шкуры спустит за издевательство над наследником. Однако Бог нас не покинул! Вдоволь отъевшись и выспавшись, Алеша стал проявлять невиданный интерес к точным наукам! Никогда прежде я не замечал у этого юноши такую любовь к чему-либо вообще! Буквально за месяц он освоил не просто счёт, а стал с легкостью постигать азы неевклидовой геометрии.
Писал он, конечно, так себе, но в очередном в ответном письме его матушке мы просто слезно сознались в том, что полностью забыли обучить его грамоте и посоветовали нанять более компетентного репетитора. С этим мы и отправили Алёшу домой, в Санкт-Петербург.
Дня радостнее его отъезда у нас не было. Впервые за несколько недель мы расположились на террасе, сенная девушка налила компота. Уже было сигары хотели раскурить, как слышим: открывается дверь. Андрей Николаевич поворачивается и как завопит. Спустя мгновение передо мной предстала следующая картина: Андрей Николаевич лежит в обмороке, а в проёме стоит ещё один Алексей Воронцов с цыганочкой рядышком.
“Так мы же тебя только домой отправили!”
Выяснилось, что настоящий Воронцов в лесу не терялся. Точнее, терялся, но ненадолго. Поплутав спьяну в лесу, он встретил цыганский табор. Там его приняли за некого Евклушу. Будучи человеком азартным, он не разрешил недопонимание и отправился вслед за цыганами. Евклушу же от жары хватил удар где-то по дороге в табор. Цыганёнок свалился, голову ушиб и плутал без памяти, пока мы его не подобрали.
“Вот говорил же я, что от огуречной настойки так не перекосит! Она же годами проверена!” — сказал Андрей Николаевич, тихо радуясь, что настойке всё же быть в его рационе.
Отсутствие Алексея Воронцова не принесло столько проблем, сколько наличие двух таковых. Казалось бы: Воронцова — к маме, а Евклушу — на волю, к цыганам. Как бы не так! Алексей заявил, что влюбился и намерен жениться на цыганке Ерзе, и уже сделал ей предложение. Евклуша тоже не горел желанием жить жизнью Воронцова. Вспомнив о своей вольной жизни, он сразу попросился обратно. Скорее всего, из-за его новоиспеченной матери, госпожи Воронцовой, которая была тем ещё зверем. Бедный цыган всё строчил и строчил письма, насколько он близок к разоблачению и как не любит французский.
Евклуша в Петербурге, Алексей — в Попятушках, да и ещё с невестой. Последнего мы с трудом отговорили возвращаться в табор. Отпустить мы его ну никак не могли. Ерза, да хранит её Бог, оказалась девушкой понимающей: услышала наши мольбы и согласилась остаться. Невеста маленько порыдала, прощаясь с родителями, но вскоре повеселела. Мы тоже поплакали, но правда из-за выкупа, который заплатили отцу девушки.
После недолгих обсуждений мы с Андреем Николаевичем пришли к выводу: в этом нелегком деле нам нужна свежая кровь. Единственным человеком, который мог помочь, была Наталья Романовна — самый разумный человек в Попятушках.
Как на духу мы рассказали Наталье Романовне всё: от нашего секретного запоя до двух Алексеев. Отозвалась она, как мы и ожидали, относительно спокойно. Она помолчала. Посидела. Расколотила весь сервиз и приказала мужу идти в храм. Уж подумали, чтобы батюшку позвать на наше отпевание. Однако план был в другом. Ей нужна была метрическая книга.
Так за небольшую взятку цыганка Ерза взяла личность Степановой Елены Романовны — мертворождённой сестры нашей Наташеньки. Родители благо (да простит меня Бог) уже давно отошли в мир иной, да и местность глухая была — одни живые мертвецы, да и только.
Союз Воронцова с обедневшей дворянкой казался более реальным, чем с цыганкой, однако, как сказала Наталья Романовна, бедняжку съедят, стоит ей переступить порог светского общества. Алёша не стал противиться и согласился отложить свадьбу до лучших времен. Мы же в свою очередь в обмен на его отъезд в Петербург и примерное поведение, обязались заботиться о Ерзе и воспитать из неё благородную даму. На этом и порешили.
Алексей, хоть и вернулся к учебе в столице, каждый сезон приезжал к нам в Попятушки увидеться с любимой. Каждый раз Леночка всё больше расцветала и хорошела. А какое прекрасное образование она получила!
Неудивительно! Увидев, как Алёша взялся за ум, девушка не хотела отставать. Она преуспела настолько, что при первой встрече покорила сердце матушки Алексея. “Доченька!” — ласково называла её госпожа Воронцова, что было соразмерно льву, мурлыкающему в ножках.
На свадьбе Алексея и Елены Воронцовых все говорили, какая они красивая пара, а я с Андреем Николаевичем только вторили этому. Потом ещё долго моему другу хотели отправлять сыновей на воспитание, но он скромно отказывался, заявляя, что все силы отдаёт своим детям. Только на него и была надежда, когда в семье жена — трудоголик.
А Евклуша так и остался в Попятушках. То ли жизнь в таборе приелась, то ли он сам стал для цыган чужаком. Можно сказать лишь одно: жилось ему замечательно. Он был хорошим счетоводом, а такие у Натальи Романовны на вес золота.