Начинаю свою исповедь со времен платонических, когда связи с противоположным, то бишь женским, полом были исключительно идеальными. Таковыми они были, может быть, только для прекрасных дам, потому что для меня эти отношения были горше горькой редьки. Натерпелся я тогда - на всю жизнь хватило! Так что, если кто и обвинит меня в последующей нелояльности к упомянутому полу, будет неправ. Ибо получил бяки я от его представительниц во времена платонические достаточно. Для появления стойкой нелояльности, по крайней мере.
Родился и пошел в школу я в городе Тбилиси, где жил в коммунальной квартире с мамой и бабушкой. Мой отец и муж бабушки (мой неродной дед) погибли на войне, в семье было тоскливо и бедно. Классе в третьем я впервые начал ощущать, по-культурному выражаясь, либидо, или сексуальное влечение к девчонкам. Примерно в это же время во мне возникла страсть (пока возвышенная) к противоположному полу, которую условно называют любовью.
Первое ее проявление я почувствовал поздней весной, а может быть, ранним летом 1949 года (помню, что это был год 70-летия Сталина), когда мне было 9 лет. Мама повела меня в цирк, если мне не изменяет память, на одно из первых представлений Юрия Никулина, которое проходило именно в Тбилиси. Цирк в Тбилиси расположен в очень живописном месте - на горке над Курой, очень напоминающей Владимирскую горку в Киеве над Днепром. А на склоне до самой Куры простирался Парк физкультурника, весь в извилистых дорожках и цветущих кустах. Этот парк пользовался дурной славой "парка влюбленных", и вечерами он прямо кишел парочками.
Но представление в цирке было утреннее, мы с мамой познакомились со своими соседями по местам - молодыми супругами с дочкой Сашей - моей ровесницей, и после представления вместе пошли гулять в парк. А в парке вовсю цвели кусты, как мне помнится, диких роз с одуряюще сильным притягательным ароматом. Я как сейчас помню родителей Саши: отца - военного в форме с погонами, и его жену - в белой кофте и черной юбке. Оба супруга были улыбчивыми, стройными, голубоглазыми блондинами; их дочка Саша с двумя косичками белокурых волос, перевязанных белыми бантами, была одета в белое платьице и белые же туфельки. Вся группа представляла, по современным понятиям, прекрасную модель для рекламы блендамеда, дирола или здорового отдыха на курорте где-нибудь в Турции или в Египте. Родители наши сели на садовую скамейку, а мы с Сашей принялись бегать по тропинкам и срывать пахучие цветы. Набрав букеты, мы прибегали к родителям и оставляли цветы мамам, каждый своей.
На каком-то из "забегов" я оказался с Сашей под цветущим кустом, с которого мы уже успели кое-что оборвать. Я увидел вблизи лицо Саши, показавшееся мне таким совершенством, которого я раньше и представить себе не мог. Светлые, длинные, загнутые кверху ресницы вокруг голубых глаз-озер, персиковая детская кожа на пухлых щечках, чуть вздернутый носик и пухлые розовые полуоткрытые губки. В этом лице было что-то от красивой куклы Мальвины, но в отличие от "мертвой" куклы, Саша необыкновенно притягивала меня к себе своей живостью, со мной происходило что-то фантастическое. Я как во сне протянул ей мой букет, и она взяла его, не переставая пристально смотреть мне в глаза.
- Саша, я люблю тебя! - совершенно неожиданно, автоматически вырвалось у меня.
- Я тебя тоже! - видимо, так же автоматически отвечала Саша, не отрывая взгляда от моих глаз. Я заметил, как она часто и отрывисто задышала, и запах ее дыхания, отдающий почему-то молоком, вместе с запахом цветов окончательно вскружил мне голову.
- Саша, я хочу жениться на тебе, давай никогда-никогда не расставаться! - молол я на ухо девочке эту чепуху.
- Давай! - тихо ответила Саша, отвела глаза и как-то съежилась, повернувшись ко мне боком. Я нагнулся и быстро поцеловал ее в пухлую персиковую щечку, после чего она сорвалась с места и побежала. Я, разумеется, - за ней. Она носилась по извилистым тропинкам, пряталась от меня за деревья, выглядывая оттуда, как зверек, то справа, то слева, повизгивала, но поймать себя не давала.
Так мы и выбежали на поляну к скамейке, где сидели старшие. Тут они поднялись, заметили нам, что мы уж очень разбегались, и стали собираться домой. Мы спустились с цирковой горки по длинной и широкой лестнице и стали прощаться. Мама попрощалась с Сашиными родителями, как тогда было принято, за руку, и мы с Сашей повторили это. Мы разошлись в разные стороны.
Всю дорогу домой я забегал вперед, карабкался на платаны, которые росли по пути, а переходя через мост Челюскинцев над Курой, вдруг неожиданно забрался на перила. Подо мной в страшной пропасти текла мутная горная река. Испуганная мама бегом бросилась ко мне и сняла с опасного места.
– Что-то ты перевозбудился сегодня! – подозрительным голосом заметила она мне,
- Саша, что ли, подействовала? Я только потупил голову в ответ. А трагедия, первая моя детская трагедия подобного рода, произошла уже дома, когда я неожиданно спросил маму:
- Мама, а когда мы пойдем в гости к Саше?
- Никогда! - удивленно ответила мама, - а зачем нам ходить в гости к незнакомым людям? Да я и не знаю, где они живут!
Только после этих слов я представил себе весь ужас положения - я никогда больше не увижу Сашу!
- Как, - закричал я, - почему ты не спросила, где они живут, я ведь должен жениться на Саше, я ее люблю, я обещал!
Громкий хохот мамы отрезвил меня.
- Жениться, говоришь? А женилка у тебя для этого отросла?
- Цаца, не надо так с ребенком, видишь, он плачет, - укоризненно заметила ей бабушка.
"Цаца" - это было домашнее прозвище мамы, так называли ее друзья и родственники. На работе же сотрудники ее звали "Марго". А настоящее имя ее - Маргарита.
Я не только плакал, я ревел по-звериному и с разбегу бился головой о стену. Мысль о том, что я больше никогда-никогда в жизни не увижу Сашу, убивала меня, жизнь теперь казалась мне одной непрерывной мукой. Я продолжал биться головой о стену, хотя бабушка и пыталась подложить между стеной и головой подушку.
Дело закончилось тем, что в комнату заглянула наша соседка по коммунальной квартире - молодая еврейка Рива, обеспокоенная ударами в ее стенку. Увидев происходящее, она раскрыла рот от удивления, а потом громко и презрительно произнесла:
- Что ни день, то "новости дня"!
Через несколько дней тоска по Саше прошла. Конечно, я думал о ней, засыпая вечером в постели, грезы были одна сладостнее другой. Даже сейчас я иногда вспоминаю ее, и жалость, жалость о возможно утерянном счастье терзает меня...