Кажется, бесконечность Марина пялилась в телефон, прежде чем ответить. А зависла и впала в некое подобие ступора ещё раньше. На бодрое: «Привет, подруга! С Днём матери!», – поморщилась, вдохнула и выдохнула в сторону, ответила, стараясь придать голосу тон лёгкий и спокойный: «И тебя».
– Твои поздравили? Чем порадовали? Как будешь радоваться жизни сегодня? – Люська вроде и не тараторила – говорила, растягивая слова, но Марине казалось именно так: тараторит, как из пулемёта строчит!
– Поздравили, – Марина уставилась на дверцу холодильника, где с утра были развешены, а потом сто раз перевешены рисунки двойняшек. Митя с Алисой всё утро спорили, чьи произведения имеют большую художественную ценность, а потому должны висеть в центре.
Рисунков было много, так что из них получалось довольно эпичное полотно, в которое дети вложили душу, разумеется. Портрет мамы изобразили оба. На обоих творениях у Маринки отчего-то волосы дыбом и глаза – как у страдающего базедовой болезнью. При взгляде на рисованые цветы Марина смущалась, а старшая, Настя, не зря поперхнулась смехом. В цветах, которые трудно было отнести к «розам», как называли их двойняшки, угадывался фаллический символ.
Рассказывать приятельнице про розы, напоминающие совсем не розы, Марина не стала, просто констатировала, что, мол, маму нарисовали и море цветов!
– Милота, – восхитилась Людмила.
– Да, – согласилась Маринка, хотя от этой милоты с утра пораньше зубы сводит.
Двойняшки заболели ещё в прошлую пятницу. Марина использовала все средства и ресурсы, включая молитвы, чтобы за субботу и воскресенье попытаться справиться с простудой, но потерпела фиаско, и обвешанные соплями дети на неделю остались дома.
Муж, Степан, позорно бежал на работу в понедельник, пробормотав, что Марина может поработать из дома, верно?
Неверно! – вопила Марина про себя, а вслух – выдавливала улыбку и кивала, как дурочка, мол, нет, но в целом – да, а вообще, что поделаешь?
Вероятно, в этом кивании или во всём облике Марины любимый муж прочитал больше, чем она сказала вслух, и робко предложил: «Можно, конечно, маму попросить», – но даже не договорил. Сбежал, гад, на работу.
Три дня Марина мужественно пыталась работать из дома. В среду стала пугаться собственных мыслей. Во-первых, пришлось идти на крайние меры и развести детей по разным комнатам. Это было плохо, потому что очевидно, что врозь им ещё скучнее, и Бог знает, как им придёт в голову развлекать себя поодиночке. Во-вторых, поскольку в спальне она работала, а в кухню запускать детей надолго опасно как вдвоём, так и поодиночке, то единственным местом, куда было решено временно изолировать Алиску, оставалась комната старшей дочери. И Марина, страдальчески забирая брови вверх, предвкушала всё, что услышит от Насти про близнецов, личное пространство, и что она, Настя, реально останется чайлдфри. А то вдруг ей не повезёт, и тоже будет двойня!
Какое-то время после принятого и воплощённого решения в квартире наблюдалась тишина. Как мать со стажем, Марина знала, что такая тишина ничего хорошего не предвещает, но упорно игнорировала собственные тревожные предчувствия и, в десятый раз перечитывая какие-то строчки в документе, прислушивалась.
Громыхнуло из кухни. Прикрыв глаза, Марина начала считать до десяти, но поскольку рёва или воплей, в которых двойняшки должны были выяснять, кто виноват, не было, Марина стремительно метнулась в кухню.
На несколько секунд Марину парализовало. Целая кастрюля борща, того самого борща, который Марина варила ночью, чтобы высвободить хотя бы час для работы днём, была на полу, а борщ был везде! В доли секунды Марина смогла определить траекторию полёта кастрюли, которая, упёршись в ножку стола, печально лежала на боку. За ней, как хвост кометы, причудливым веером раскинулись тонко нашинкованная капуста, картофельные ломтики и куски мяса. Яркие мазки моркови и свёклы могли бы даже вызвать эстетическое удовольствие, так славно они смотрелись на ламинате.
– Стоять, – прошипела Марина, когда дети, искренне веря, что могут просто стать невидимками, попытались улизнуть из кухни. – Марш. В ванную.
Овощами был украшен не только пол, ножки стола и стульев, дверца холодильника и дверца духовки, но и дети.
Уже из ванной дочь пищала, что они хотели есть и не хотели беспокоить маму! Ну разумеется, Марине и в голову бы не пришло подозревать детей в злонамеренности! Работать в тот день Марине уже не довелось. Она отмывала детей, заряжала стирку и пыталась отмыть кухню от борщевых разводов. Потом придумывала, что приготовить и готовила по новой. Потом промывали носы, полоскали горло. После – надо было выслушать старшую и помочь с сочинением.
– Звони матери! – именно этими словами вечером встретила мужа.
На его робкое – может, ты сама позвонишь, глянула так, что муж тут же будто съёжился и стал меньше ростом.
Засыпая, внезапно подумала о том, существуют ли теперь круглосуточные садики? После недельного пребывания детей дома и так хоть клининговую компанию зови. Ибо не только кухне, но и всем помещениям в доме простая генеральная уборка не поможет. А уж после пары дней с бабушкой – и клининг придётся заказать минимум дважды. Свекровь стабильно не устраивал Маринин быт, и она умудрялась внести такую сумятицу в квартиру, что Марина ещё неделю будет искать вещи!
По всем полам проходят липкие следы от бог знает где добытого сантехнического скотча, который Марина отодрала чудом, потому что он приклеился намертво. Отдирание сопровождалось воем и возмущением двойни, потому что это «вовсе не баловство, а вовсе даже железная дорога!». Пластилин мерещился даже там, где его не было, обрезки бумаг, краски, игрушки, разбросанные по всей квартире, были просто мелочью, на которую уже и внимания обращать не стоило!
Кот третий день где-то прятался, впрочем, это его проблемы! Очевидно, он жив и не сбежал, потому что своё присутствие в доме стабильно отмечал в лотке.
Вздохнув, Марина пыталась сосредоточиться на словах приятельницы. Та с упоением рассказывала о собственных планах и о том, как внезапно судьба послала ей невероятную удачу.
– Серёжкин папаша, представляешь? – радовалась Люда. – Мало того, что забрал мелкого и повёз к своим, так ещё и внезапно расщедрился на деньги! Правда, это вроде как на зимние ботинки для Серёжки, но ботинки я уже купила, только ему это знать необязательно! – смеялась Люся. – А я записалась на маску и массаж!
Маска, массаж – это из какой-то ненатуральной жизни, с тоской подумала Марина.
– А твой? – радостно вопрошала Люся.
– Мой поехал к матери, – мрачно поделилась Марина.
Свекровь, героически просидевшая с детьми два дня, ещё вчера начала жаловаться сначала на усталость, потом на давление, сердце и непонятные боли в правом подреберье. Она смиренно предрекала свою скорую кончину: «Сколько там мне осталось!». Выражала надежду, что сын успеет приехать повидаться – хоть в день матери бы, что ли!
И муж ушёл. А Настя выскочила вместе с ним.
– Подруга, ты не права! – решительно напирала Люся. – Плюнь на всё и расслабься! Хочешь, пошли со мной? Там спа – не спа, но что-то в этом духе. Пусть Настя с мелкими посидит.
Но как можно заставить Настю сидеть с двойняшками? У неё тоже уроки, дополнительные занятия, и погулять хочется, понятное дело. Да и что это за праздник такой? Странный какой-то.
И хотя она бодро и весело отвечала Людмиле, что вполне довольна жизнью и так, что всё у неё замечательно, и не хочет она ни в какой спа, но себя стало жалко.
Расстроенная этим приступом жалости и примкнувшего раздражения на себя и жизнь, в которой ни на какие спа и отдых просто сил нет, Марина, закончив разговор и привычно прислушиваясь к звукам из детской, пыталась справиться с накатившими эмоциями.
Хотелось плакать и жаловаться, но кому? Не Люсе же! С Люсей можно приятельствовать, но дружить – вряд ли. У Люси свой взгляд на мир, да и беременность она сохранила с исключительной целью – «захомутать» Серёжкиного «папашу». Серёжка родился, а его отец в хомут впрягаться отказался категорически!
Мальчик был славный, но Люся ждала того возраста, когда Серёжу можно будет сдать в какое-нибудь кадетское училище и начать «хомутать» кого-нибудь нового, пока она не состарилась!
Разумеется, это не подходит Марине. Она любит своих. Любит, да! Марина как будто спорила с кем-то, доказывала кому-то что-то.
И не станет она заставлять Настю сидеть с мелкими, будут ещё свои дети, вот тогда насидится. И ничего, что муж поехал к матери, не дай Бог остаться в одиночестве на старости лет, ей, небось, одной тоже не сладко.
И сквозь эти доводы усталость и жалость к себе пробивались уверенно и жалили злобно. И нашёптывали свои каверзные подленькие мыслишки. Что она, Марина, между прочим, сто раз просила мужа – давай вместо твоей мамы лучше наймём двойняшкам няню! Что старшая могла бы и помочь, вон, раньше, в далёкие времена, было вполне нормальным помогать с младшими детьми, и никто бы не сморщился и не скривился. И куда вообще умотала дочь?! И хотя бы сегодня, хотя бы один раз в год, ну или вот ещё на восьмое марта могли спросить: не хочешь ли, мамочка, отдохнуть? Может, сходишь, любимая, в спа?
День матери? Да у неё каждый день – матери!
И Марина, поддаваясь жалости, принялась шмыгать носом, уже собираясь всплакнуть, как на кухне материализовалась Митя и Алиса. Влетели привычно и сразу застыли с открытыми ртами, с так и повисшими где-то на кончиках языка какими-то просьбами.
– Мамуля? – с тревогой спросила Алиска и с опаской придвинулась ближе.
Митька, не обладающий такой способностью к эмпатии, как сестра, держался более уверенно, пересёк кухню, пробрался матери под руку и, выгнув шею, плотно удерживая ладошками Маринины щёки, требовательно посмотрел в глаза:
– У кого это глаза на мокром месте? – строго спросил, копируя отца, Митька.
– У тебя что-то болит, мамочка? – зазвенела рядом Алиска.
«Душа», – подумала Марина, – «у меня за всех вас каждый день душа болит!». Но вслух, конечно, ничего говорить не стала. Душа – понятие метафизическое, а боль – конкретное, только детей тревожить.
Целовала любимые макушки, задирала к потолку лицо, часто моргала и сглатывала слюну, чтобы прогнать дурацкие слёзы.
Дети жались к бокам и уже начали потихоньку привычно толкаться, стараясь отвоевать себе около мамы побольше пространства.
– Мама! Мы пришли! – раздалось из прихожей, и Марина начала оглядываться в поисках зеркала. С кем это Настя пришла? Почему не предупредила? Выглядит Марина, должно быть, именно так, как её утром изобразили дети!
– Мамуля наша любимая! – муж, едва не лопающийся от непонятной радостной гордости, протягивал букет из белых роз. – Хоть праздник и не очень понятный, но мы решили, что это ерунда. Главное – мы тебя любим!
– Поэтому, – подхватила Настя, – у тебя сегодня день отдыха! Ты идёшь в ванную вот с этим, – дочь протянула бумажный пакет, застрочила быстро, – тут бомбочки для ванны, потом маска, и вот это – это просто потрясающая вещь, с маслами, ты понюхай, как пахнет обалденно!
Растерянная Марина смотрела на мужа, дочь и прикрывала руками подарки от двойняшек, которым надо было, конечно, всё потрогать и понюхать.
– А ещё мы накупили всего, чтобы готовить суши! Ты же любишь, мы всё собирались, и – вот, – говорил муж, распахивая второй пакет.
– Ура, суши! – вопили двойняшки, и кот, прятавшийся всю неделю, невесть откуда возник в кухне.
Марина действительно лежала в ванне! Привычно прислушивалась к звукам в квартире и думала, что после совместной готовки, к которой муж и старшая дочь неосмотрительно привлекли и двойняшек, наверное, клининг надо будет заказывать не на два дня, а на три, но какая разница!
Светлана Шевченко
Редактор Юлия Науанова