- Боюсь, Александр Васильич, вы не совсем верно оцениваете то, что произошло с доктором Либенфельсом.
Барченко сумрачно глянул на меня поверх очков.
Меня вызвали в лабораторный флигель на следующее утро, сразу после завтрака. На этот раз беседа состоялась не в кабинете Барченко, а в помещении побольше, куда вела дверь в самом торце коридора. В моё время его назвали бы «комнатой для брифингов» - из мебели здесь имелся только большой стол посредине, окружённый стульями, да школьная доска на стене – с узкой полочкой, на которой сиротливо притулился кусочек мела.
- Что вы имеете в виду… э-э-э… Андрей, кажется?
- Алексей, с вашего позволения. А что я имею в виду… Вы же, если я правильно понял, полагаете, что Либенфельс погиб из-за того, что не сумел удержать контроль над зо… «мертвяками»?
«Мертвяки» - так теперь мы называли либенфельсовских зомби. Попытки приучить собеседников к более привычному (для меня, во всяком случае) термину разбились о глухую стену непонимания. Удивительно, но из руководителей проекта о зомби и гаитянском вуду знал только Барченко – да и то, самую малость.
- Да, эти твари вышли из повиновения и задушили его. – согласился Гоппиус. Он сидел на другом конце стола и прихлёбывал мелкими глотками чай из стакана в жёлтом латунном подстаканнике. – Вы же сами пишете в своём отчёте…
Он отставил стакан в сторону и пододвинул к себе папку.
- Вот: «когда мы увидели доктора Либенфельса, он полулежал на мертвеце, помещённом на экспериментальный стол, причём этот мертвец обеими руками сжимал ему гортань, что, вероятно, и послужило…»
-…причиной смерти, да. – я не дал ему закончить. – Благодарю что напомнили, Евгений Евгеньевич, но на память пока не жалуюсь. Я, собственно, о другом. Если вы внимательно изучите мой отчёт, то узнаете, что первые два «мертвяка» встретили нас в зале перед лабораторией.
Гоппиус посмотрел на меня с откровенным неудовольствием.
- Я читал внимательно, спасибо. – буркнул он. – Но это-то здесь при чём? Либерфельса задушили в соседней комнате, и сделал это….
- Другой мертвяк, верно. Я сам разжимал его пальцы. И если вы немного подумаете, то придёте к такому же выводу, что и я. А именно: Либенфельс поставил первых двух сторожить соседний зал! И они, заметьте, его распоряжение выполнили, попытавшись не пропустить нас. Это ведь так просто, верно? Нужно только призвать на помощь логику.
Гоппиус покраснел, как рак. Я внутренне возликовал: ага, не очень-то приятно получать отповеди от сопляка, да ещё и подчинённого?
- Погодите, Алексей… - Барченко насупился ещё больше, отчего сделался похожим на очень недовольного жизнью английского бульдога. – Но откуда вы знаете, что те двое не участвовали в убийстве Либенфельса?
- Ну, это совсем просто, Александр Васильич. Те двое были вооружены – один мечом, другой винтовкой, которую он использовал, как дубину. Если бы они тоже напали на своего создателя, то измочалили бы его тушку в хлам – а на трупе Либенфельса других повреждений, кроме следов пальцев на шее, я не нашёл.
- Но они могли держать немца, покуда третий его душил…
Я помотал головой.
- Не похоже. Тогда Либенфельс, скорее всего, лежал бы на полу, а тут картина ясная – он склонился к своему «подопытному», а тот внезапно вцепился ему в глотку!
Барченко в задумчивости подёргал себя за нижнюю губу. Гоппиус молчал, недовольно зыркая на меня со своего конца стола. …Пожалуй, зря я его так, надо бы сбавить обороты. Помощь Гоппиуса мне ещё понадобится – с установкой без него не разобраться, и не стоит вот так, с ходу, делать его своим врагом…
- Да вы бы и сами во всём разобрались, Евгений Евгенич, если бы видели своими глазами! - я адресовал ему самую робкую и заискивающую из своих улыбок.– Из отчёта много не поймёшь, я, наверное, недостаточно ясно всё изложил, вот и ввёл вас с Александром Васильичем в заблуждение…
..не хватало ещё постучать себя в грудь, посыпать голову прахом и воскликнуть: «Mea culpa!»[1]…
Гоппиус сразу оживился и заулыбался в ответ.
- Если, как вы говорите, Алексей… э-э-э… простите, не знаю, как вас по батюшке?
- Незачем, Евгений, Евгенич, какие мои годы! Алексей – и ладно.
…А ведь подействовало! Правы были кот Базилио и Лиса Алиса: «…ему немного подпоёшь – и делай с ним, что хошь!» Хотя, Гоппиус совсем не похож на дурака…
- Ну, воля ваша, Алексей. Так вы говорите, что на Либенфельса напал только третий… м-м-м… экземпляр?
- Да, с первыми двумя всё было в порядке. Либенфельс проделал с ними все необходимые манипуляции, вручил оружие и отправил сторожить соседний зал. А вот с третьим что-то пошло не так – он вышел из повиновения и придушил своего создателя. А после этого и остальные съехали, если можно так выразиться, с катушек.
- То есть, вы хотите сказать, кто контроль над мертвяками действует, пока жив тот, кто их породил? – пророкотал Барченко. – Любопытно, чрезвычайно любопытно - и до некоторой степени повторяет суеверия, распространённые в Чёрной Африке. Тамошние негры, видите ли, тоже уверены, что лучший способ снять заклятие наложенное колдуном – это убить его самого.
- Неудивительно, ведь вуду, в котором практикуется создание зомби – мертвяков, как мы их называем, - пришло на Гаити из Африки, вместе с чёрными невольниками. – согласился я, и Барченко снова посмотрел на меня с удивлением.
- а вы весьма эрудировнаы, юноша! Вот уж не ожидал…
В ответ я залепетал что-то насчёт приключенческих романов с продолжением, читанных в дореволюционных иллюстрированных журналах. Вот уж точно: «язык мой – враг мой…»
Подведём итог. – Барченко со стуком закрыл папку с моим отчётом. – Нам следует искать не то, чего Либенфельс мог не заметить в книге, а то, в чём он ошибся. А это означает совсем другой подход…
Я поднял руку – совсем как примерный ученик. Барченко, а за ним с секундным интервалом и Гоппиус, благосклонно кивнули.
- Есть ещё один вариант: представьте себе, что один человек может удержать контроль только над ограниченным количеством мертвяков. Грубо говоря, на двоих Либенфельса ещё хватило, а вот с третьим – кишка оказалась тонка.
Барченко снова задумался.
- Интересная мысль., согласитесь, эта гипотеза не объясняет, почему мертвяки не прикончили того фамилара… как его бишь?
- Гейнца. Тут у меня тоже есть теория: фамиларов, как и нас, тщательно готовили, развивая их паранормальные способности – в отличие от убиенного служителя, таковыми способностями, видимо, не обладавшего. А что, если фамилар сумел как-то взять зо… простите, «мертвяков» под контроль, и благодаря этому уцелел?
- Но вы же говорили, что он был перепуган до невменяемости, даже говорить внятно не мог?
- И что с того? – Я пожал плечами. - Страх-то как раз и мог подстегнуть его способности.
- Любопытно, любопытно… - учёный встал, и принялся расхаживать туда-сюда. Я поспешно убрал с его пути стул – ещё опрокинет, споткнётся, то-то шуму будет…
Барченко, наконец, притомился шататься по «комнате для брифингов», остановился и уставил на меня толстый указательный палец.
- Вы определённо не лишены некоторой научной жилки, юноша, стоит и дальше работать в этом направлении… А сейчас отправляйтесь с доктором Гоппиусом к вашим товарищам – у них же на сегодня намечены занятия? А мне надо кое-что срочно проверить. Да, и вот что ещё…
Он глянул на меня поверх очков.
- Вы ведь состоите в нештатных сотрудниках ОГПУ, юноша?
Я не стал возражать. Вполне логично, что Барченко в курсе, раз уж и коммуна, и «объект» находятся под плотной опекой этого ведомства.
- Поскольку вы являетесь особо ценным сотрудником и владеете важными сведениями, которые могут представлять интерес для врагов нашей страны и её народа – а они, как известно, коварны и не останавливаются ни перед чем, – вам предписывается, находясь на территории объекта, постоянно находиться при оружии и, желательно, носить его скрытно. Потрудитесь исполнить немедленно!
И вышел из «комнаты для брифингов», оставив меня гадать: а всерьёз ли был этот прощальный пассаж насчёт коварства загадочных врагов народа?
Сказано «Исполнить немедленно» – значит, надо хватать ноги в руки и, не медля ни единой секунды, бежать исполнять. Начальству, известное дело, виднее, за то оно и зарплату большую получает. Хотя, зарабатывать меньше спецкурсанта – это ещё надо постараться. Они ведь не заняты на производстве и не получают зарплаты, обходясь бесплатными благами, предоставляемыми коммуной – отдельные выплаты за участие в проекте Гоппиуса не полагается. Всё ради приближения победы мировой революции, понимать надо…
А если серьёзно, то добравшись до нашей с Егором комнаты, где в запертом на навесной замок шкафчике, хранились мои личные вещи, включая и заветный дядиЯшин «браунинг», я основательно задумался. Это ведь только сказать легко – « постоянно находиться при оружии»! Марку с Татьяной хорошо, их карманные пукалки системы «Кольт» можно таскать хоть в кармане, хоть в рукаве, на резинке, хоть… нет, пожалуй, Татьянино декольте к такому мало приспособлено, размер не тот. Но, в остальном всё в порядке: пистолетики компактные, плоские, и носить их на теле при любой одежде одно удовольствие, не то, что «старшего брата», модель 1903-го года, габаритами не уступающую старому доброму «ТТ». Такой в карман шаровар или юнгштурмовки не положишь – сразу бросится в глаза, да и неудобно, штука-то увесистая… Идеальным решением могла бы стать наплечная оперативная кобура, но здесь такие пока не в ходу – а заказать у какого-нибудь местного шорника я так и не собрался. К тому же типичный коммунарский «гардероб» мало приспособлен для подобного аксессуара: юнгштурмовку обычно носят с ремнём на поясе, да и расстёгивается она не донизу, а как красноармейские гимнастёрки, примерно до диафрагмы. И под ремень ствол не засунуть, потом не вытащишь.
Можно, конечно, обратиться к классике: кобура на поясе, или, чего уж там, в деревянной коробке, на ремешке, перекинутом через плечо, на зависть всем прочим коммунарам. Но перетягивать ремнём с кобурой гражданское драповое пальто – что может быть нелепее? К тому же, Барченко ясно выразился: «носить, по возможности, скрытно», а значит, и эти варианты отпадают.
В-общем, ни до чего я так и не додумался. Запихнул «браунинг» в карман пальто, с тем, чтобы оказавшись в помещении, как-нибудь незаметно переложить в шаровары, сунул запасную обойму в другой карман – всё, готово! Стрелки «Лонжина» подползали к половине одиннадцатого, а в десять - сорок пять меня будет ждать Гоппиус. Мы договорились встретиться на «испытательной площадке», было намечено совместное занятие с упырицей Ниной. Каких только предлогов я не выдумывал, чтобы отвертеться от этой напасти – ни в сказке сказать, ни пером описать. Я даже попытался протестовать, ссылаясь на то, что раньше, когда мне приходилось работать с Ниной, мои способности к «усилению» паранормальных способностей партнёра неизменно давали сбой. Но Гоппиус был непреклонен: сегодня, говорил он, Нине предстоит продемонстрировать свои таланты в реальных условиях, а значит, и реакция на моё присутствие может оказаться другой. Спорить было бесполезно, особенно, когда я покрылся холодным потом, заподозрив, что именно может означать это самое «в реальных условиях».
- Хасин Давид Моисеевич, еврей, родился в 1889-м году в городе Гродно. – скороговоркой читал ассистент. – осуждёно по сто девятой статье УК ССР, «злоупотребление служебным положением в корыстных целях», статье сто шестьдесят два пункты «г» и «Д» - хищение госимущества в особо крупных размерах. Приговор по совокупности совершённых преступлений – высшая мера уголовного наказания с объявление врагом трудящихся и конфискацией имущества. Окончательное исполнение приговора отложено по ходатайству…
- Это можно опустить. - Барченко сделал нетерпеливый жест.– Сказать что-нибудь желаете? Напоследок?
Обречённый человек – низенький, какой-то весь мятый, с ноздреватой серой кожей лица и редкой крупной щетиной на отвислых щеках – пожал плечами, и я заметил, что он смотрит не на Барченко, а на стоящую рядом с ним Нину. Та прикрыла глаза так, что были видны иссиня-чёрные веки, и что-то бормотала.
- А что же, гражданин начальник, лоб зелёнкой мазать не будете? – спросил второй. Этот был высок, худ, чрезвычайно сутул и был, как и первый осуждённый, одет в полосатые штаны и робу – классическая «униформа» приговорённого к высшей мере. Держался он, с отличие от своего товарища по несчастью, довольно бодро.
- Довгун Тарас Николаевич. – ассистент перевернул страницу и снова начал читать. На вопрос сутулого он, как и Барченко, внимания не обратил. – 1897-й, Винницкая губерния, статья пятьдесят девять - три: бандитизм, организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан. Четыре убийства, в том числе, одно – милиционера и одно секретаря сельской комсомольской ячейки. Приговор…
- Ясно, ясно. – отмахнулся от продолжения Барченко. – Отложен по ходатайству, и так далее. Ну вот, голубчики, время ваше и вышло. Ещё раз спрашиваю – сказать никто ничего не хочет?
Стоящий за спинами осуждённых чекист в двумя кубиками в петлицах, по-видимому, начальник конвоя, аж скривился от таких словесных вольностей. Барченко словно не заметил этого и продолжил:
- Сейчас один из вас будет расстрелян. Второму придётся ожидать исполнения приговора ещё сутки. Это понятно?
- А чого ж не зрозумити, пан начальниць? – весело осведомился Довгун. Тон, которым это было сказано, разительно контрастировал с его унылым хуторянским обликом. – Один прямо зараз до бога вирушить а другому, отже, видстрочка вийде. А то, може, на картах кинемо, кому такий фарт выпаде?
И подмигнул конвойному. Первый осужденный стоял, не издавая ни звука, только шевелил губами и слегка раскачивался. Может, молится, подумал я – у них, евреев, вроде, так принято…
Смысл разыгрываемой на «испытательной площадке» мизансцены объяснил мне Гоппиус – заранее, перед тем, как мы зашли в здание. Двое приговоренных к расстрелу преступников, из числа содержащегося в тюремном бараке «опытного материала» будут сейчас использованы для проверки способностей Нины Шевчук. Проверка эта заключается в том, девушка, как и сами преступники, не знает, кому из них предстоит сейчас умереть, а кто получит желанную отсрочку. Её задачей было – путём считывания «некро-ауры» (этот термин употребил сам Гоппиус) определить, кто из двоих получит сейчас свои девять грамм – а так же пронаблюдать её трансформацию в процессе исполнения приговора. Она и старалась: вслушивалась в смертные эманации, открывая глаза лишь затем, чтобы сделать пометку в блокноте.
Ожидание продолжилось две… три.. пять минут. Наконец один из обречённых не выдержал.
- Потешаешься начальник? – он рванул на груди робу так, что посыпались пуговицы, и шагнул, было, к Барченко – и полетел на цементный пол, сбитый ударом приклада между лопаток. – ну, потешайся, тварюка погана, помятаешь ще..
- Встать! – начальник конвоя шагнул к копошащемуся на полу Довгуну и вытащил из кобуры наган.
- А вот выкуси, начальник не встану! Стреляй тут, чого уж…
- Поднимите его. – пресёк назревающую расправу Барченко. Барышня, у вас всё?
Нина сделала ещё одну пометку в блокноте и кивнула. Теперь она смотрела на Довгуна – в упор, так, что тот торопливо поднялся и встал - при этом он словно съёжился и скрючился ещё сильнее став чуть ли не ниже своего напарника.
Барченко сделал знак начальнику конвоя.
- Мы закончили товарищ. Можете… хм… приступать..
Чекист кивнул - и прежде, чем кто-то понял, что сейчас произойдёт, приставил наган к затылку Довгуна. Выстрел в обширном помещении прозвучал глухо. А может, дело в том, что большая часть пороховых газов ушла на то, чтобы разнести череп бандита, словно удар кувалды – перезрелый арбуз?
Сбоку от меня, там где стоял Гоппиус, раздались характерные звуки. Я скосил глаза – нейроэнергетик согнулся вдвое, его рвало.
То-то же… Мне и самому случалось убивать людей – во время нашего недавнего путешествия и не такое случалось, - но зрелище казни меня потрясло. Барченко стоял, бледный, как мел, весь в крупных каплях пота – а вот на Нину случившееся, похоже, не произвело особого впечатления. Теперь она смотрела на Хасина – точно так же, в упор, как только что на Довгуна. Тот трясся, от него вдруг распространился острый запах мочи, и по цементу возле его башмаков расплылась тёмная лужа.
Я повернулся и торопливо пошёл прочь, на воздух, изо всех сил пытаясь справиться с рвотными позывами. Справился – привалился к косяку и стал дышать – глубоко, часто, всей грудью.
…Уж не знаю, что там извлечёт Барченко из наблюдений Нины, и зачем это понадобилось ему в процессе подготовки к экспериментам с зомби. Но в одном я уверен на все сто: обедать с ней в одной столовой я сегодня не сяду. И ужинать. И завтракать на следующее утро - тоже. И вообще, постараюсь не подходить к ней ближе, чем шагов на пять, а то ведь, и правда, стошнит…
За спиной раздались торопливые шаги – меня догонял Гоппиус.
- Вот, Алексей, держите, глотните. Вам сейчас не помешает, это я как медик говорю. И постарайтесь успокоиться, в конце концов, этот тип, Довгун, получил по заслугам…
В плоской стеклянной фляжке оказался медицинский спирт – честные девяносто шесть градусов. Я сделал большой глоток, огненная жидкость наждаком продрала мне горло и каплей расплавленного свинца каплей упала в желудок. Гоппиус смотрел на меня с изумлением – ожидал, видимо, что сейчас я закашляюсь.
Не дождался.
- Вот что, пойдёмте-ка ко мне в кабинет… - он в свою очередь, приложился к фляжке. – У меня там, кажется, остались бутерброды с ужина. А то ведь так и желудок испортить недолго!
Я молча отобрал у него сосуд, в два глотка прикончил содержимое, и твёрдым (пока ещё твёрдым!) шагом направился к лабораторному флигелю.
…Решено - не буду я больше подкалывать Гоппиуса. Заслужил…
[1] (лат.) Моя вина! – формула покаяния у католиков.
Если кто-нибудь из читателей захочет поддержать автора в его непростом труде, то вот карта "Сбера": 2202200625381065 Борис Б.
Заранее признателен!