Дачное Царицыно подарило одному из самых чувственных русских писателей Ивану Бунину целых два романа — безысходный и первостепенный.
Екатерина Лопатина: «единственная в своем роде»
Знаменитые царицынские дачи на Покровской стороне повидали множество знаменитостей и их любовных похождений. Волнительные природные ландшафты будто подстегивали всех местных романтиков к рвущим душу страстям. Не обошло стороной очарование здешних мест и Бунина. Именно в Царицыно приезжал он в 1898-1899 годах к Екатерине Лопатиной, в которую был влюблен без памяти.
Познакомились они, впрочем, в Москве, в издательстве (она тоже была писательницей). Но поначалу юный Бунин был очарован, скорее, ее окружением, чем ею самой. В столичном доме отца девушки, именитого юриста и мыслителя, регулярно проводились «Лопатинские среды» — встречи самых образованных и ярких людей того времени. На них бывали литераторы Тургенев, Тютчев, Фет, Аксаков, Плещеев, Жемчужников, историки и философы Соловьев, Забелин, Ключевский… «В Москве в то время не было дома, который бы столь ярко олицетворял духовную атмосферу московского культурного общества, как дом Лопатиных», – писал публицист и философ Евгений Трубецкой.
Неудивительно, что в этой семье выросла абсолютно неординарная барышня. Она и сама признавала свою какую-то «неземную», отстраненную от скучной жизненной рутины натуру:
«В воспитании обеих наших семей, – писала Лопатина о дружбе с Соловьевыми, – было много общего: огромное уважение к родителям, к деятельности и миросозерцанию отцов, чувство постоянной заботы и опеки и потому недостаток самостоятельности, чрезвычайно высокий этический уровень жизни, незнание практической, материальной её стороны, даже полное презрение к ней, и отсутствие систематического воспитания…».
Такой возвышенной, неповторимой запомнили Лопатину и все ее соседи по царицынским дачам, например, Вера Муромцева, которая так описывала объект обожания писателя в книге «Жизнь Бунина. Беседы с памятью»:
«В те годы худая, просто причесанная, с вдумчивыми серо-синими большими глазами на приятном лице, она своей ныряющей походкой гуляла по Царицыну <…> в перчатках, с тросточкой и в канотье — дачницы обычно не носили шляп. Очень беспомощная в жизни, говорившая чудесным русским языком, она могла рассказывать или спорить часами, без конца. Хорошая наездница, в длинной синей амазонке, в мужской шляпе с вуалью, в седле она казалась на фоне царицынского леса амазонкой с картины французского художника девятнадцатого века. Была охотницей, на охоту отправлялась с легавой, большею частью с золотистым сеттером. Оригинальная, и не потому, что хотела оригинальничать, а потому, что иной не могла быть, она — единственная в своем роде, такой второй я не встречала».
Была ли эта отстраненность причиной влюбленности Бунина, или же действительно (как он сам размышлял десятилетия спустя) окружение и частота их общения сыграли свою решающую роль, но в какой-то момент писатель потерял голову. Он делал ей предложения одно за одним: сначала в марте 1989 года, потом в апреле, потом в июне… Но она неизменно отказывала.
Драматические объяснения
Первому признанию предшествовали месяцы постоянного общения Бунина и Лопатиной. Сразу же после первой встречи в Москве она записывает в дневнике, что 17 ноября 1897 года «молодой писатель Бунин» вместе с критиком Скабичевским и литератором Кривенко заходили к ней: «Я была до глупости счастлива и взволнована. <…> Бунина мне ужасно хочется видеть». Так и происходит — в Новый 1898 год он появляется на пороге «с цветками белой гвоздики в руке», а со временем начинает бывать все чаще и даже без подарков: «Он у меня постоянный, мы вместе работаем. Мне теперь с ним легко, в наших отношениях есть много поэтичного».
К февралю Бунин уже будто загипнотизирован Лопатиной. Не может без нее находиться. Буквально бросается следом, если она уезжает, как это было, когда она отбыла в Петербург улаживать дела, связанные с изданием романа:
«Возвращаюсь однажды <…> и нахожу телеграмму от Бунина с извещением о том, что он едет. Утром пришел, и все дни мы почти не расставались. Понемногу все стали замечать, намекали на его любовь, <…> упрекали меня, острили и смеялись. Кривенко прямо сказал: «Какое у него дело? Сидит, ждет Вас». <…> Он делался все страннее, стал минутами несносен, <…> возражал, обижался, поднялись бесконечные объяснения. <…> Он говорил, что без меня у него тоска невыносимая, но это не какая-нибудь обыкновенная влюбленность, которую легко остановить, а трезвое, настоящее чувство, очень сложное, и расстаться со мною ему невыносимо уже теперь» (из дневника Лопатиной).
Первое «официальное» объяснение состоялось у пары в марте. Бунин «отчетливо помнил» из него главную фразу: «Да как же это выходить замуж… Да ведь это можно только тогда, если за человека голову на плаху можно положить». Позже он не раз припоминал эти больно бьющие в самое сердце слова. А еще смех — она ведь расхохоталась, и Лопатина это подтверждает: «Когда он делал мне предложение, я очень смеялась. Мы сидели в гостиной, он в сюртуке, <…> бледный, худой, с бородкой, похожий на Гоголя».
В апреле он вновь напоминает любимой о чувствах: сначала в день ее рождения, затем во время совместной поездки в Царицыно, где они подыскивали ее семье дачу. Он вновь был раздражен, даже обижен, кичился и пытался приманивать Екатерину обещаниями будущей славы. Как она тогда писала:
«Потом мы ездили в Царицыно дачу снимать. <…> И он тут сказал между прочим: «Я буду знаменит не только на всю Россию, а и на всю Европу». А мне было его жаль. Я, конечно, не верила и думала: дай-то Бог!»
Майские дни в Царицыно были великолепны: молодые люди много гуляли, купались, посещали Летний театр, будто бы и не было всех этих объяснений. Внешне все выглядело, будто гладь Царицынских прудов, но внутри бушевал огонь. Бунин писал приятелю: «Тяжко мне, дяденька. Дело моё все то же, — как говорил поп в вагоне, — «ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса»». В итоге 1 июня грянул гром: во время очередного пылкого объяснения Лопатина призналась Бунину, что любит другого человека.
В письме к своей многолетней корреспондентке писательнице Л. Ф. Маклаковой-Нелидовой Екатерина писала, что Бунина ей «жалко ужас до чего, и я очень
боюсь, что из-за этого заболею… Я всё время в смутном и страшном состоянии…». Что удивительно, она действительно заболела, но вовсе не из-за влюбленного писателя, а потому что с нею окончательно порвал врач-психиатр Токарский, в которого она и была влюблена все это время. Ему же посвятила свой роман «В чужом гнезде», который принес ей баснословный гонорар (она гордилась не только им, но и словами философа Владимира Соловьева, который сказал, что «никогда таких гонораров не получал»). Кстати, после разрыва с любовником Лопатина, писавшая под псевдонимом Катерина Ельцова перестала творить и с головой ушла в благотворительность.
Как бы то ни было, Бунин, влюбленный на тот момент вовсе не в поэтический дар Лопатиной, в день финального объяснения в сердцах пишет брату:
«Скоро я покидаю Царицыно. Дело моё осложнилось самым неожиданным фактом: замешался третий человек. Что я пережил — один дьявол знает! Я уеду к Фёдорову на некоторое время, а потом… хоть к чёрту на рога».
Вера Муромцева-Бунина: «неторопливая и основательная»
Разбившая Бунину сердце Лопатина, впрочем, сыграла и другую роль в его судьбе. Ведь именно она познакомила писателя с его второй, самой надежной и самой преданной женой. Вера Муромцева тоже была царицынской дачницей, они были в близких приятельских отношениях с Екатериной, и это были ее слова о том, что Лопатина — единственная в своем роде. Девушки много общались до Бунина и продолжили знакомство дальше, даже в эмиграции, несмотря на все причудливые повороты любовной истории писателя.
Бунин как раз гулял с Лопатиной, когда по дороге им встретилась очаровательная Вера Муромцева, запомнившая тот мимолетный момент:
«Я… впервые… увидела его в погожий июньский день около цветущего луга, за мостом на Покровской стороне… Тогда под полями его белой соломенной шляпы лицо его было свежо и здорово».
Нельзя сказать, что это было знаковое событие. И уж точно это не было любовью с первого взгляда. Будущие муж и жена начали плотно общаться позже — уже в Москве в 1906 году. А в апреле 1907 года Бунин и Вера Муромцева отправляются в совместного путешествие по странам Востока – их совместная жизнь началась с Египта, Сирии и Палестины.
С тех пор они всегда и до последнего вздоха Бунина были вместе, но вот узаконить отношения удалось не сразу. Бунин ведь был женат! Свою супругу Анну Цакни сам писатель называл и «языческим увлечением», и «солнечным ударом» (они познакомились у моря, она была младше на 10 лет, а предложение он сделал едва ли не на второй день знакомства — поистине «солнечный удар»). Некоторые исследователи даже считают, что столь скоропалительная женитьба была своего рода местью Лопатиной, которую эта новость действительно задела.
Страсти этой, впрочем, не суждено было развиться — слишком много бурных эмоций и культурных несоответствий. А вот Вера Муромцева всегда была очень спокойной и мощной силой, каким-то незыблемым оплотом и фундаментом. Литератор Борис Зайцев, близко знавший её с молодых лет, увековечил барышню в своей «Повести о Вере» и так описал избранницу Бунина:
«…степенная Вера Муромцева, очень красивая девушка с огромными светло-прозрачными, как бы хрустальными глазами, нежным цветом несколько бледного лица… неторопливая и основательная».
Именно она — основа основ — несмотря ни на что до последнего оставалась с любимым, с мужем, с другом, с партнером. В 1922 году, после официального развода Бунина с Цакни, они обвенчались. И прожили вместе до 1953 года!
Не обрывающиеся связи
Примечательно, что Екатерина Лопатина все же не ушла окончательно с горизонта. И чета Буниных общалась с ней еще долго. Как и Иван с Верой, не приняв революцию 1917 года, она эмигрировала в Европу — там друзья и виделись. Нечасто, но все же. Она приезжала к паре и гостила на их вилле в Грассе. И Бунин все больше приходил к выводу, что во многом был привязан к ней не в романтическом плане, а на каком-то более глобальном уровне.
Во-первых, он признавал ее талант, уверяя, что состоявшая членом Общества любителей русского слова «занималась литературой и любила её страстно». Во-вторых, он оценил ее талант рассказчицы. Во многом именно благодаря беседам с Лопатиной и на основе ее воспоминаний о встречах с Львом Толстым и членами его семьи в Хамовниках и в Ясной Поляне создал трактат «Освобождение Толстого».
В-третьих же, он еще в самом начале их знакомства признавался Екатерине, что любит ходить к ней, потому что «совсем не лжет, говоря со мною, — а то ведь все приходится лгать» (так она записывала в дневнике). И позже — в апреле знаменательного 1898 года, но все еще задолго до трагического июня — отмечал, что уже просто находиться с нею рядом, безотносительно возвышенных чувство, ему всегда было приятно:
«Вы знаете, что я систематически подавляю их (чувства — ред.) и, вероятно, подавлю, чтобы только сохранить наши отношения. Вы не можете не знать, как мучительно не иметь даже возможности говорить этого, и Вы видите, что я всё-таки счастлив с Вами, я, который не имеет уже никакой надежды на Вашу любовь».