Метель стирает признаки всего, что так горело осенью, и в мире вдруг воцаряется тишина. Нет, это не та, непроницаемая тишина, которая обрушивается на нас в моменты тоски или горя.
Эта наполнена звуками, приходящими к нам неведомыми тропами, сквозь хрустальную звонкость лёгкого морозного воздуха, позволяя нам представлять, что звуки эти пришли именно к нам, и никто в целом мире их больше не слышит.
Эта тишина заставляет прислушиваться, ловя намёки Вселенной, которая с нами говорит в такие мгновения. Если вы умеете слушать, то вам дарован один из самых щедрых даров Мироздания.
Каждый слышит своё, а я слышу музыку, скрип чьих-то шагов, гвалт суетливых синиц, что с азартом дразнят кошку, и она нервничает и топорщит свою шерсть на загривке, и бьёт хвостом о кафель пола, и скребёт лапой стекло, требуя выпустить её на морозный воздух, поиграть с наглыми птичками. Я слышу потрескивание деревьев, отдающих последнюю влагу, и гудок далёкого поезда, резкий и гневный, отпугивающий нерасторопных людей с переезда, и хрупкую хрусткость молодого льда, что уже захватил береговой припой и примеривается к глубинам посерьёзней. Я слышу, как горит огонь в камине, где-то на другом конце этого мира, возле которого в кресле сидит человек и листает страницы книги, пока на плите закипает чайник, самый обычный чайник из нержавеющей стали, с чёрной эбонитовой ручкой, с царапинами и вмятинами на боку – следами долгой и безупречной службы.
Мне кажется, в такое время, когда в мире воцаряется подобная тишина, я способен услышать весь мир, а услышав и увидеть его.
И когда приходит это время, я сажусь за любимый рабочий стол, и пишу свои письма. Чаще всего у них нет адресата, потому что они предназначены всем нам, и даже мне самому, но иногда адресат есть, и в этом случае я озаглавливаю их «Письма Джульетте».