Возраст свое взял и послеоперационная рана заживала плохо, после выписки нужно было приходить в отделение на перевязки, и баба Паня поселилась у дочери. Как не хотела она переезжать в город, но все равно пришлось. Дочь объясняла матери, как она будет в своем доме жить. Надо печь топить, за водой на колонку ходить, в магазин, готовить. Бабе Пане выделили отдельную комнату, и она сидела в ней одна с утра до вечера, пока дочь и зять были на работе, а уже взрослые внуки на учебе. Оставался с ней только кот Барсик, и баба Паня сидела у окна, разглядывая прохожих, рядом на подоконнике сидел кот, и они разговаривали. Баба Паня, рассказывала коту как приедет домой, заберет козу Машку от Михайловны, которая приютила сиротку на время болезни хозяйки, и они заживут прежней жизнью. Но чем дальше, тем реже баба Паня беседовала с котом, больше лежала на кровати, попросила купить тросточку. Ходила по квартире, тяжело опираясь на трость, вздыхала, нагоняя тоску на дочь и внуков. Договорились, что если все будет хорошо, то на майские праздники, свозят бабу Паню в деревню, но одну её никак не оставят, заберут обратно. Баба Паня совсем сникла, почти не вставала с кровати, гладила кота и уже не почти не разговаривала.
В ту пору, мне нужно было съездить к себе в деревню, и я заехал проведать бабу Паню и узнать, может чего ей привезти из деревни. К тому времени послеоперационная рана зажила, наблюдения врачей не требовалось. Узнав, что я еду в деревню, баба Паня соскочила с кровати, и ринулась к шкафу, забыв про свою клюку. Я с удивлением наблюдал за метаморфозой, происходящей с человеком. Она быстро покидала вещи в сумку и заявила: «Поеду с тобой и точка»
Все уговоры, доводы отметались: «Хочу домой и все»
«Мама, ты там умрешь»
«Ну и пусть, умру хоть дома»
Пришлось уступить. И вот мы погрузились в машину, баба Паня спереди, чтобы все увидеть, дочь с зятем сзади и поехали.
Автомобиль плавно катил по ровной асфальтированной дороге, среди лесов, лугов и полей, минуя частые в этих местах деревни и села, расположившиеся вдоль реки. Обычно разговорчивая баба Паня в это раз была немногословна. Она изредка комментировала, то что видела за стеклом машины.
- Эко, какой баской! – восклицала, когда проезжали мимо красиво отделанного домика.
- Поправить надобно! – наставляла нерадивых хозяев покосившегося забора или ворот.
- Ойюшки, скудеет земелющка уральская! – это когда мы проезжали мимо заброшенных домов или разрушенных животноводческих ферм.
Немного не доезжая до села, есть такое место, где с пригорка сначала появляется маковка церкви, а потом уже открывается и все село. Дорога в этом месте делает петлю, а затем уже приезжаешь в село. На пригорке с проходящих мимо автобусов местные протоптали короткую тропинку, напрямую в село. И вот когда въехали на пригорок, баба Паня как закричит:
-Стой, Генка стой.
Я остановил машину, понять ничего не могу.
А баба Паня выскочила из машины, опустилась на колени, и хотя я никогда не отмечал в ней набожности, трижды с поклонами перекрестилась и почти бегом, семеня по тропинке, между уже растаявшего снега понеслась к селу. За ней бежала дочь пытаясь, догнать и всучить матери клюку. Мать обернулась, взяла трость у дочери, прицелилась и швырнула клюкой в нас. Трость выписав кульбиты в воздухе, воткнулась в сугроб рядом с нами.
- На те вам, может понадобится, - баба Паня подобрала повыше подол пальто и опять побежала вниз, ловко лавируя по тропинке между подтаявших сугробов. За ней бежала дочь, причитая:
- Ну мама, ну машина же есть.
Мы с мужем дочери молча стояли и наблюдали за удаляющимися фигурами, улыбались друг другу. Нам было и смешно и грустно, и так хорошо.
Домой.
