Обозначение оперативного мероприятия под названием «засада» таит в себе нечто таинственное, страшно сказочное, сопровождающееся долгожданным восклицанием в конце, таким, например, как: «Руки вверх! Милиция!». Стараясь расслабить молодёжь перед проведением подобных мероприятий, именуемых засадой, я говорил, что кричать при задержании преступника нужно именно так: «Руки вверх! Милиция!», – в таком порядке и не иначе. «Желторотики», в числе которых был и я в недалеком прошлом, внимательно слушая, вопрошали: «Почему именно в таком порядке?». Я всегда говорил, что если кричать сначала – «Милиция!», то это равносильно команде – «Марш!», и кричать «Руки вверх!» будет уже некому.
Это своеобразный тест. Если шутка кому-то непонятна, то в розыске такому бойцу делать нечего. Каких только историй не происходит при проведении нудного, и порой нескончаемо долго длящегося сидячего или лежачего мероприятия, где ни попить чай, ни покурить, ни поговорить…, в общем, нельзя ничего, что определяется словами, оканчивающимися на …-ить, …-еть и …-ать.
В начале 70-х годов прошлого века (!) я работал в отделе транспортной милиции на станции Ростов-Товарный. Анализ прибытия нарушенных вагонов и контейнеров к нам на станцию очень быстро указывал на точку, где данные грузы крадут. В тех местах мы организовывали засады и часто брали воров целыми группами.
На железной дороге четко обозначались два вида преступников, звались они «краснушниками», в соответствии с окраской железнодорожных вагонов, это были либо сами работники железной дороги, либо лица, проживающие рядом с железной дорогой.
Работников в милиции, в соответствии со штатным расписанием, был некомплект. Прямо скажем, что нас было мало, а задач перед нами стояло много. И часто выручала милицию военизированная охрана станции. Кроме готовности выделить в любое время в помощь своих стрелков, у них была специальная «оперативная группа». Состояла группа из двух человек, и возглавлял группу заместитель начальника отряда, звался он у нас дедом. Помню этого голубоглазого, худощавого, горбоносого, с головой белой, как лунь, доброго, шутливого человека – помню всё, кроме его имени и других данных. В молодости наш дед работал в уголовном розыске, в Москве. Однажды посадил племянника Лаврентия Павловича Берия. Нарком (лично) вызывал его в Кремль, где тот докладывал ему о происшествии. Дед остался жив, и за то благодарен был судьбе. Было это правдой или нет – неизвестно, но историю с Берия знали все. К нам бывший опер относился с вниманием, любовью и участием, сам не раз ходил с нами на различного рода оперативные мероприятия.
Проведение анализа, о котором я говорил выше, показал, что на втором поселке Орджоникидзе, на разъезде «Развилка», где не редко оставляли составы «на отстой»,такой состав еще назывался «брошенным», орудует группа воришек. Организовали засаду. Тогда и пошёл с нами наш дед, чтобы молодость вспомнить, и в деле поучаствовать.
Июль месяц, жара за тридцать градусов. Ночь, а земля горячая. Мы лежим в траве недалеко от тропы, что ведет из рощи парка Авиаторов, на станцию, и далее в поселок. «Брошенный» состав полностью просматривается. По тропе, почти на ощупь, иногда передвигаются люди то в одну, то в другую сторону. На станции у здания вокзала стоит столб с фонарем «летучая мышь». Видим, что мимо фонаря идут двое – женщина и мужчина. Оба уже в возрасте. Женщина шла первой, её слепил фонарь, и она сбилась с тропинки, передвигалась широкими шагами, высоко поднимая ноги, видимо, боясь споткнуться, в высокой траве. Её попутчик говорил: «Настя, куды ты прёшь? Вертай левей». Но женщина бурчала что-то себе под нос, проклиная темноту, свою слепоту, фонарь и, заодно, своего попутчика. При сем при том, она упрямо надвигалась на нашего деда. Женщина уже занесла ногу, чтобы переступить увиденный ею «какой-то» длинный, лежащий на земле предмет. Но тут «предмет», предвидя возможные последствия происходящего, приподнял белую, как лунь, голову, и произнес со вздохом: «О, Господи!». Никогда я не видел, чтобы женщина в возрасте, достаточно упитанная, с одной ноги сиганула, как лань, метра на полтора в длину, и безмолвно стала бежать в рощу. Попутчик (наверно, инстинктивно) бежал за ней по тропинке и звал: «Настя, Настя! Чиво бигишь? Стой, ты!». Так они очень быстро скрылись из виду.
Я понял, что, если в течение ещё пяти-шести секунд мне не удастся втянуть внутрь себя хотя бы малый глоток воздуха – помру от смеха. Так в засаде не сидят, и не лежат… Начался хохот, но смеялись только трое, а дед тихо что-то бурчал, и тихо матерился. На вопрос: «Ну, что ты там, живой?», – он с возмущением стал говорить, что эта сучка была, наверно, без нижнего белья, поскольку обмочить человека так обильно через трусы просто невозможно.
Засаду в тот раз пришлось прервать до следующего вечера, поскольку сил удержать смех в ближайшие часы было невозможно.
Прошло уже более пятидесяти с лишним лет, а помню всё так, как будто было вчера.