Он поднимался в лифте после работы. Дома его ждал настолько привычный, что приевшийся, уют. Спокойная семейная жизнь надёжна, но скучна. Уж лучше так, чем непонятный хаос.
Но за входной дверью оказался ад.
Жена в истерике кричала, что вскроется, держа у запястья бритвенное лезвие. Он медленно закрыл дверь и, не выпустив из рук портфель, застыл. Тишину рвали на лоскуты судорожные всхлипы и удары капель о пол. Он смотрел на неё, почти не моргая, и даже не менялся в лице. Если бы в прихожей был нож, он бы вскрылся первым.
Перед ним рыдал взахлёб весь его мир, который он посмел обесценить лишь на миг. Такая боль не пронзала его даже когда он узнал об опухоли у матери. Настолько детского страха он не испытывал никогда. Он боялся пошевелиться. Его не тошнило, не хотелось расплакаться в ответ, сделать или сказать что-то. Всё, чего хотелось — оставить этот мир. Неважно, ценой чего. Он был готов сложить к ногам своего мира карьеру, семью, деньги, знания и чувства. Чтобы этот мир просто был. Пусть уже не с ним, но был. Он задавался только одним вопросом: почему не сделал это раньше?
Он, не сводя с неё взгляда, сел на дверной коврик. Она продолжала плакать, постепенно надавливая лезвием на кожу. Об свод стопы разбивались багровые капли. Он почувствовал на языке металлический привкус. По шее как будто протянулась широкая полоса тёмного оттенка. Если лезвие войдёт глубже, позвоночник раскрошится.
Сейчас не было ничего прекраснее неё. И, на самом деле, не было никогда. Но он умудрялся этого не замечать. Если бы она попросила его вскрыться вместе с ней, он бы не осмелился задумываться.
Она продолжала кричать. Он поднялся, оставив портфель на полу. Его дрожащая рука осторожно притянула жену к груди. Другая — медленно выцарапала из тонких пальцев лезвие и сжала его с той силой, с которой хотелось сжать в объятиях свой мир.
Как только мы сбиваем цену собственного мира, он тут же берёт в руки лезвие.
