— Мяу.
— ...
— Мяу.
— ...
— Мя-я-яу.
— М-м?
— Мяу!
— А? Что?
— Мяу!!
— Борис, какого чёрта, четыре часа утра, слезь с моей кровати, алкаш поганый! — увидев перед собой лицо соседа по комнате, я рывком сел на кровати и отполз к изголовью.
— Мя-яу... — отрешённо протянул сосед и почесал за ухом. Пока я приходил в себя, он успел прилизать свою бороду, обнюхать одеяло и, пару раз обернувшись вокруг себя, улечься мне в ноги клубком. Недосып взял свое, и я, попялившись на него еще минут пять, вернулся в царство Морфея.
Примерно так я узнал, что мой сосед по общежитию – кот. Нет, конечно, дальше было длительное разбирательство, в процессе которого выяснилось, что Боря с детства периодически страдает подобным. Утром он продолжительно рассыпался в извинениях, говоря, что надеялся, что это не вскроется, но, видимо, аптечные препараты перестали действовать. Борис был классным парнем, мы сдружились с ним ещё с первого семестра, поэтому, учитывая, что отошёл он довольно быстро, я подумал, что проблем это особо не принесёт.
Ошибался.
В то время как человек-Борис после признания стал вести себя вдвое любезнее и дружелюбнее, кот-Борис понял моё принятие его недуга как карт-бланш на абсолютно любые выходки. Поначалу было дико: когда соседа накрывало, он мог бешено прыгать по комнате за солнечным зайчиком или врезаться в стену в погоне за шальным тараканом. Я же, отойдя от первоначального шока, взял на себя молчаливую обязанность следить за тем, чтобы он не убился, и скакал по комнате не менее шустро. Происходящее я предпочитал не анализировать: снующий всюду взъерошенный пацан на четвереньках, явно пытающийся изобразить кота как внешне, так и повадками, – то ещё зрелище. Повезло, что приступы случались ближе к вечеру: как предполагал сам Борис, потому, что коты – ночные животные. Днём же, во время учёбы, следить за ним не требовалось. В основном.
Постепенно я стал привыкать. Начал выставлять ему миску с молоком на пол и следил за тем, как он спокойно по-кошачьи лакает, заляпывая брызгами всё вокруг. Даже перестал вздрагивать каждый раз по возвращении, если видел своего соседа сидящего не за столом, а где-нибудь на подоконнике и следящего за голубями.
Привыкать ко мне стал и кот-Борис: независимость в его поведении резко изменилась на непрерывное хождение за мной по пятам.
Сказать, что мне от этого стало хуже – ничего не сказать.
Поесть, например, для студента и так – квест не из простых, и проще он явно не становился, когда резко возникшая из-под стола человеческая кисть, скрюченная на манер лапы, пыталась стянуть кусок колбасы. Также как и готовка совершенно не облегчалась тем, что на стол каждый раз норовил запрыгнуть шестидесяти килограммовый недопушистик с целью засунуть нос в каждую миску, заляпать поверхность едой и спихнуть всю посуду.
— Мяу! — орал мне он, едва я заходил с пакетами продуктов в комнату.
— Брысь, чёртова шаурма! — ругался в ответ я, спотыкаясь об его конечности, когда тот пытался посреди ходьбы потереться об ноги.
— Мя-мяу, — обиженно отвечал он и залезал головой в пакет, который я специально бросал на пол для этого. В него он, конечно, не помещался, но наблюдать за тем, как рвётся пластик, и непонимающе шипит шизофреник, было уморительно.
Разговаривать с Борисом во время приступа было абсолютно бесполезно: на каждое высказывание он стабильно отвечал «мяу» на разный лад. Только однажды, когда я решил назвать его Барсиком, его прорвало на какую-то речь о смерти и Всадниках Апокалипсиса. Решив, что к такому уровню шизы я ещё не готов, Барсиком его отныне не называл.
Весной, в период обострения у всех с приветом, стало хуже. Хоть мартовских тенденций, которых я втайне боялся, у Бориса не проявилось, он стал частенько ночью проситься гулять. Усевшись перед дверью, он отчаянно скрёбся и мяукал несколько дней подряд, пока я со скрипом не решил выпускать его на короткие пробежки по коридору глубокой ночью. За ним, конечно же, выходил и я, следить, чтобы деловито снующая по общежитию животинка не напоролась на кого-то более адекватного, чем мы с ним.
Понятное дело, в какой-то момент нас спалили. Благо, спалившей оказалась моя давняя знакомая, Соня, также не страдавшая особой ясностью рассудка.
— Вы меня, конечно, разыгрываете, — говорила она, недоверчиво смотря, как Борис оживлённо охотится за лазерной точкой. После этого она пустилась в пространную лекцию о тяжести психических заболеваний и нашем полнейшем неуважении к ним. К слову, болезней такого рода она себе диагностировала штук семь. Недели две спустя до неё, наконец, дошло, что лекцию читать надо было себе. Недуг Бориса Соня нашла крайне умилительным и с тех пор только что не прописалась в нашей комнате.
Помощь была очень кстати. Как я упоминал ранее, днём Боре почти не требовалась помощь. Почти. Иногда его накрывало сразу на несколько дней. Проникнувшись к своему невольному питомцу и крепко сдружившись с человеком, которым он иногда бывал, я не мог просто оставить его. Да и его регулярными пропусками заинтересовалась бы администрация. Поэтому мы вместе с Соней исправно таскали его на пары. Приносили мы его вдвоём за час до начала, предварительно накачав валерианой, чтобы любопытный шизик не мяукал. То и дело Борис норовил встать на четвереньки, поэтому приходилось поддерживать его за руки, как кота, когда пытаешься заставить его ходить на своих двоих. В лекционный зал мы заходили под насмешливые, но понимающие взгляды однокурсников – у тех складывалось впечатление, что бедолага просто вусмерть пьян.
На самих лекциях удерживать его внимание было сложно, но можно – два раза меня, правда, чуть не выгнали за использование лазерной указки. Тогда я переключился на солнечных зайчиков. Конечно, Борис то и дело пытался задремать, но это мало отличало его от остальных присутствующих.
Так продолжалось день за днём. Однажды, когда мы ночью опять выгуливали Бориса, Соня спросила:
— А он понимает, что мы говорим?
— Не-а, — пожал плечами я. — Он рассказывал, что вообще не ощущает себя в этот период. Будто заснул, а потом проснулся.
— Брр. Не завидую, — она поёжилась и потянулась за сигаретами. На балконе, где мы сидели, гулял лёгкий ветерок.
— Ты это к чему-то или просто спрашиваешь? — огонёк зажигалки осветил её лицо, и я заметил там сосредоточенность.
— Я... Давно хотела это обсудить, — Соня подняла на меня глаза. В них я угадал следующую фразу. — Ты не думал, что, может, лучше отдать его туда, где ему помогут?
— Он не хочет, — пожал я плечами и отвернулся.
— Вова, — Соня подалась ко мне. — Я правда не думаю, что он в состоянии, в котором он может решать. Я знаю одного врача и...
— А ты, значит, можешь решать? — я поймал её взгляд.
— Ну он-то точно не может! — Соня повысила голос.
— Мяу? — Борис оторвался от новой игрушки.
— Лежи, это не тебе, — я отмахнулся. — Послушай. Он тебе мешает?
— Нет, но он мешает себе. Как он жить с этой болезнью дальше будет, ты думал? Институт закончится, мы все разъедемся. Или ты намереваешься с ним вечно жить?
— И ты туда же, — скривился я от подкола. — Он взрослый пацан, сам разберётся, как ему дальше жить. Раз переживаешь за него, поговори с ним, когда он в сознание придёт.
— Ты сам сказал, что он не хочет.
— Тогда в чём вопрос?
— Вова, — она вздохнула. — Так будет лучше.
— Это почему же?
— Так будет нормально! Его полечат, вправят мозги, он заживёт нормальной жизнью, а не будет таким посмешищем. Ты думал, что будет, если кто узнает?
Пришла моя очередь вздыхать.
— Как кот он вполне себе нормальный. Даром что в тапки пока не ссал. Боится их.
— Ты дурак или да? — надулась Соня. — Много ты бесшёрстных здоровенных кошаков видел?
— Ну, мордой не вышел, — хмыкнул я. — А так, ты сфинксов не видела?
— Сфинксов не видела, а вот свинтус передо мной! Мы тут серьёзные вещи обсуждаем, вообще-то.
Борис, не особый любитель повышенных тонов, недовольно заурчал.
— Вот видишь, ты его расстроила. Иди сюда, — я подозвал Борю к себе.
— Вас обоих, что ли, сдать надо? — Соня не унималась. — Русским языком говорю, его надо человеком сделать.
— Человек из него, дорогая моя, конечно, добрый, хороший, но никудышный. Тихий он, застенчивый, простой. А вот кот – хоть куда, — я потрепал соседа по волосам. — Потом, такое расстройство и лечить. Сдурела? Котом быть – лучше некуда, спишь себе, ешь, творишь всякое, а все только умиляются, да ухаживают за тобой. Мне б так! Даром, что у меня шизы нет. Жалею.
Повисла тишина.
— Странный ты, — она пожала плечами. — Ну да пусть.
Посидев ещё немного, она ушла, оставив меня прислушиваться к ночному городу. Оттуда доносился гул редких автомобилей, эхом разносились шаги случайных прохожих. Положив голову мне на колени, мурчал Борис.
#i_классик
