Из записок к книге «Тень смертная»
...Слышал некое подобие легенды. В первые часы революции на «Авроре» появилась неведомо откуда женщина. Красавица. Крупная. Выдающихся скульптурных форм. Как бы сошедшая с картины Делакруа. С красным полотнищем в руках. Это и была Лариса Рейснер. В революционном краснобайстве последующих лет она занимала некоторое время место прекрасного символа самой Революции. «Валькирией революции» её именовали. Валькирия, это такое инфернальное существо, обитательница «чертога мёртвых», небесного пантеона земных героев, которых они опекают за гробом. Несомненно, она была таким символом. Начинать надо с того, что ужасное таила эта красота и этот красный плат в женских руках. Славянское сокровенное знание уверяет, что так выглядит погибельная моровая баба. Она выходит на перекрестки дорог со своим красным платком. Машет им и насылает тлетворный ветер. Сеет мор. И не найти тогда от него никакой пощады...
Во-первых, она воплотила в себе в полной мере революционную аморальность. Я запомнил полную жестокой бессмыслицы фразу о ней: «Она могла превратить в подвиг любую безнравственность». Бессмысленность этой фразы в том, что она утверждает невозможное. Понятия подвига и безнравственности принадлежат двум противоположным моральным полюсам. Соединить их, если это понадобилось бы, по силам только Богу. Или Сатане. Человек же в каждом отдельном случае остается героем или сволочью. Хрестоматийно известен случай, когда Лариса устроила вечеринку и пригласила именно тех, кого ей указала ЧК. Для удобства, чтоб не рыскать за всеми по городу. Лариса целовала всех, входящих в её дом. Иуда в юбке. Об этом Мандельштам по секрету рассказал жене, а та включила это в свои записки.
Собственно, это она, Лариса, высказала вслух то, чем жили, но о чём не хотели говорить другие: «...Было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достаётся людям, стоящим у власти». Так на Руси живут до сих пор. По завету Ларисы Рейснер. Отсутствие лицемерия вещь важная, но всё дело в том, какие инстинкты оправдываются подобными декларациями.
Вот, например. Где-то месяц спустя после расстрела семьи бывшего царя Лариса Рейснер в составе Волжской военной флотилии идёт из Свияжска в Нижний Новгород на бывшей, захваченной большевиками, царской яхте «Межень». И много и постоянно шутит по этому поводу. Об одной такой «шутке» вспоминает участник этого похода Л. Берлин: «Лариса Михайловна была в приподнятом настроении. Она по-хозяйски расположилась в покоях бывшей императрицы и, узнав из рассказов команды о том, что императрица нацарапала алмазом свое имя на оконном стекле кают-компании, тотчас найдя этот автограф, озорно зачеркнула его и вычертила рядом, тоже алмазом, своё имя». Может, конечно, возникнуть вопрос — откуда у Ларисы такой же алмаз, как у бывшей императрицы. Оказывется, сразу после Октябрьского переворота Лариса работала под началом наркома просвещения Анатолия Луначарского — отвечала за охрану сокровищ Зимнего дворца. Ну и понятно, что прихватила там некоторую долю сокровищ для себя, в личное распоряжение. Ничего особенного, это всего лишь ещё один элемент её врождённой безнравственности, возведённый в подвиг.
Тут надо сказать о Фёдоре Раскольникове. Неясный контур жизни этого несказанного героя своего времени, немилосердно раскрашенной большевистской пропагандой, стал основой фильмов и спектаклей: «Миссия в Кабуле», «Оптимистическая трагедия», «Гибель эскадры», «Разлом». Про него даже дедушка Ленин что-то там сказал вроде того, что: «Так действовал товарищ Раскольников, которого прекрасно знают московские и питерские рабочие по его агитации, по его партийной работе» — в стране победившего пролетариата, ведь это же невероятная аттестация. Тут уж тебе просто обеспечен немедленный проход в немыслимые большевистские дамки. Так оно с Фёдором Раскольниковым, незаконным сыном протодьякона, и случилось. В двадцать шесть лет он уже командует целым Балтийским флотом. В немыслимом опять же ранге члена революционного совета республики и заместителя военного министра Троцкого по морским делам. Должность эту немедленно окрестили недоброжелатели со злым остроумием — «замкомпоморде». К тому времени он и обзавёлся роскошной своей супругой, этой самой валькирией Ларисой Рейснер. Раскольников развёл дикую совершенно семейственность. Лариса стала его заместителем в должности комиссара по культурно-воспитательной работе. Должность начальника Побалта, т.е. партийного комиссара флота, занял тесть Раскольникова, бывший приват-доцент Психоневрологического института М. Рейснер. Страна пухла от голода, а Лариса плескалась в ваннах с шампанским. После этого шампанское вновь закупоривалось в бутылки и сбывалось в нэпманские частные рестораны и на Сухаревке.
В голодном и холодном Кронштадте пролетарско-революционные супруги Раскольниковы определились на жительство в богатом чьём-то особняке, завели обширный штат прислуги, устраивали на прежний манер «приемы», на коих красная мадам любила блистать ворованными нарядами. И всё это продолжалось на виду у всех. Когда Раскольников со штабом своим на яхтах в очередной раз прибывали в Кронштадт, всё обращалось уж в какой-то вовсе полный абзац. Начиналось с застолий. Для рядовой матросской сошки готовили суп с селёдкой или воблой. Для штаба и прочего начальственного состава был готов полный обед из трёх блюд, а в супе и макаронах по флотски — мясо. Сам же Раскольников и особо близкие ему лица изволили вкушать исключительные деликатесы. С икрой, ананасами и шампанским. Перманентно унижаемые моряки-кронштадтцы пытались тщетно донести куда следует, что Раскольников и его окружение чаще инспектируют в своих выездах винные погреба, чем пороховые. И даже требовали создать специальную комиссию для ревизии квартир своих командиров и комиссаров, предполагая, что там и отыщутся следы явного разложения и перерождения большевистской верхушки. Не только в виде предметов буржуазной роскоши, но и виде продовольственных запасов, не дошедших до матросского котла.
Кроме Балтфлота Фёдор Раскольников имел теперь под рукой ещё и Волжско-Каспийскую флотилию. «Братва» его, возвратившись из калмыцких степей тащила с собой белые кошмы, чеканное серебро поясов и браслетов, храмовые святыни. Всё это складывалось у ног Ларисы Рейснер, а позже — оказывалось в её роскошном питерском логове, которое она задумала обставить по-восточному. В этом не было ничего противоестественного для большевиков-ленинцев, ведь их единственное верховное нынешнее божество заповедал на веки вечные: «грабь награбленное». Ну и, конечно, они исполняли кое-какие прямые свои обязанности: «Мы расстреливали красноармейцев как собак!», — припомнит Лариса. Это она о тех, кто хоть малейшим образом не угодил советской власти. А в перерыве между этими делами она устраивала перед пьяными матросами удивительные по бесстыдству дефиле. Ходила по палубе волжско-астраханского флагмана в том самом, награбленном. Вот какой смог её увидеть там другой бестрепетный большевистский речной волк Всеволод Вишневский: «Постукивала каблучками своих туфель внешне очень привлекательная молодая женщина. К общему удивлению, вместо обычной кожаной куртки, которую любили носить комиссары того времени, на ней была надета безрукавка из золотой парчи, отороченная собольим мехом, тёмное платье, на ногах красные с золотым тиснением сафьяновые, восточного типа туфли с загнутыми кверху носками, а на голове — парчовая плоская шапочка типа тюбетейки». Вылитая персидская княжна Стеньки Разина. Как же такой чаровнице не подарить «Оптимистическую трагедию».
От неё, такой, не устоял тогда и сам Лев Троцкий, орудовавший в то время поблизости, в Свияжске. В передаче «Серебряный шар», которая популярна была когда-то на «Первом телеканале», ведущий Виталий Вульф, снисходя до исторической скабрезности, рассказал о том, как однажды в Свияжске Раскольников зашёл не постучавшись в комнату к Ларисе Рейснер, уже жене своей, и застал её со Львом Давидовичем в самом пикантном положении и виде. Предполагается, во всяком случае со строны Ларисы, что это и не похоть вовсе была. Ритуально отдаться Троцкому означало для неё приобщение к революции, к новой своей роли в небывалом времени. Так она объясняла потом этот новый подвиг собственной врождённой аморальности своему мужу. И это в какой-то степени объясняло истоки её революционности, её инстинкт соответствия аморальной со всех сторон эпохе. Никакого мордобоя, конечно, не было. Муж её понял и простил. Это даже особым образом укрепило революционную спайку меж наркомвоенмором Троцким и замкомпоморде Раскольниковым. Лев Троцкий потом писал о ней: «Внешность олимпийской богини, её иронический ум сочетался с мужеством воина». А она подарила ему книжку свою с надписью, которая теперь воспринимается с некоторой двусмысленностью: «Льву Троцкому на память о Казани и непутёвом комиссаре...».
Однажды Фёдор Раскольников и Лариса Рейснер сделали царский подарок племяннику Троцкого, которого в семье называли «Лютиком». Это был сын московского прокуратора Каменева. Они одели его в прекрасный матросский костюмчик. В этом костюмчике ничего не было ненатурального, кроме детского его размера. И ткань, и муаровые ленты, и золотые якорьки, и даже кортик — всё было настоящее, только уменьшенное раза в два. Сестра Троцкого — Ольга Давидовна Розенфельд-Бронштейн была страшно рада такому подарку.
Отчего же подарок «царский»? Оттого, что костюмчик этот ещё месяц назад принадлежал убитому наследнику престола, цесаревичу Алексею.
Это бесстыдство и барство Раскольникова привели, в конце концов, к резкому росту на флоте недовольства большевиками, что и обернулось, в итоге, известным кронштадтским восстанием. Подавлял это восстание опять же сам Раскольников. В составе карательной экспедиции «красного Бонапарта» Михаила Тухачевского. Несколько десятков смертных приговоров он исполнил лично. Очевидцы запомнили, что Раскольников в это время сильно пил и будто по чьему-то внушению бесконечной сомнамбулой повторял по памяти какие-то тексты Достоевского. «Бесов», наверное. Тут уж и Тухачевскому всё ясно стало. Троцкому пришлось к его рапорту прислушаться. Вмешался ещё и сердобольный М.И. Калинин, «дали вина, особый стол, лекарства — и кризис прошёл». Но, похоже, не до конца. От флота замкомвоенмора Раскольникова, наконец, отставили.
Тут его отставила от своего тела и Лариса.
В смерти Ларисы Рейснер винят тифозную вошь. Но это злостный поклёп на вшей. Лариса не могла умереть столь будничной в то время смертью. И вот тут надо уже сказать о Карле Радеке.
В его псевдониме — шифровка. И послание кому-то — крадек. Друга известная кличка в этом ряду — Воровский. Так они смеялись в лицо обворованному и обокраденному народу. К. Радек был вообще очень смешливым человеком. Юморной такой человек он был. А Ленин любил его слушать. Ему, Ленину, нравился юмор вообще, а юмор К. Радека, в особицу. Однажды он рассказал товарищу Ленину вот такой черезвычайно смешной случай. Тут, пожалуй, вся тайна той революции как на ладони. Таки да, проговорился в приступе своего заразительного до колик смеха тов. Ленин.
Беседовали двое: большевик и хохол. Большевик говорит: «Наша революция уже перекидывается в Германию, будет революция в Германии, во Франции, в Италии, в Америке».
«Ни, того не будет», — спокойно отвечает хохол.
«А почему же?» — спросил большевик.
«Жидив не хватит!» — ответил украинец.
Ленин очень смеялся.
Через некоторое время было заседание Коминтерна, Радек получает записочку от Ленина: «Ваш хохол был не прав... Хватит!».
Карл был уродец. Горбатый, лохматый и ростиком малый. Мелкий такой бес. Был он сыном содержателей известного публичного дома в Варшаве. Безобразные половые пороки проявились в нём крайне рано, вплоть до болезненного состояния. По этому поводу он чуть было не загремел в местный сумасшедший дом, но как раз подоспело время революции, столь же уродливой в нормальном течении жизни, как и её творцы. Даже мятежные подельники называли Радека «эротоманом с крайне отталкивающей внешностью». Это он, одолеваемый половым задором, кинул в массы лозунг «долой стыд», тут же подхваченный экзальтированными на той же почве революционными демоницами, вроде известной Александры Коллонтай.
И вот на этого К. Радека, после всех поражений на личном фронте, обратила своё внимание по-прежнему превосходная Лариса. Все дивились тому. Кто-то тут же приладил к ситуации слегка подправленную цитату из «Руслана и Людмилы»: «Лариса Карлу чуть живого в котомку за седло кладёт...». К тому времени она своего Раскольникова, как мы знаем, бросила. По очень уважительной причине, она заподозрила его, не без оснований, в том, что он причастен к гибели поэта Гумилёва, тайной и непреходящей её любви. Считается, в одной из версий, что Раскольников интригами и влиянием своим в ЧеКа убрал один не нужный ему угол из любовного треугольника.
Дальше опять туману напущено. Одна версия причин её смерти очень пикантного свойства. Это выходит из сопоставления многих сообщений и глухих намёков, содержащихся в свидетельствах того времени. У маленького Карла оказалось великое достоинство. Человек пошёл в корень. Настолько великое, что ни одна резиновая заграничная штучка была несоразмерной этому его нечеловеческому достоинству. И вот началась нелепая какая-то для этой неестественной пары русская рулетка непередаваемого содержания, хотя они вдвоём на три четверти в общей сложности были евреи. Зачнёт — не зачнёт? Рулетка сработала гибельно. Эротический, прямо, триллер. Лариса зачала. Как говорится, за что боролась, на то и напоролась. Аборт вышел неудачным. Прекрасный внешне и омерзительный внутри живой символ русской революции закончила свой путь так, что и вспоминать о том неловко и тошно. К чему природа создаёт совершенство, чтобы перечеркнуть всё это в конце концов самым безжалостным и отвратительным образом!?