Многие солдаты, отслужившие военную службу и прошедшие «горячие точки», возвратившись домой, в мирную жизнь, подчас сталкивались с серьёзными психологическими проблемами. Возможно, кто-то из них думал, что встречать их на родине станут как героев и начнётся теперь не жизнь, а сплошной сахар. Однако в реалиях всё оказалось по-другому.
Формально, «за глаза», их, может и чествовали как героев, даже рассказывали красивые истории, писали геройские очерки, но в реальной жизни, при столкновении с живыми людьми, «не побывавшие там», бывшие солдаты, чувствовали отторжение и непонимание. Даже родные люди зачастую не хотели входить в положение служивых и всячески их отталкивали, считая, что те задаром едят свой хлеб и не заслуживают признания.
В 80-е годы XX века с подобным отношением столкнулись «афганцы», т.е. те, кто исполнял интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. Например, им не рекомендовалось открыто носить свои заслуженно полученные награды.
В фильме «Место встречи изменить нельзя» вернувшийся с фронта командир разведроты лейтенант Шарапов говорит Варе, что он потерялся, ведь на фронте всё было проще, а в мирной жизни он уже не понимает, где он прав, а где виноват.
С проблемой неприятия сталкивается и его сослуживец, Левченко. Бывший фронтовик, а после войны бандит Левченко, находясь в «малине», рассказывает Шарапову, какой шок он испытал при разговоре с «тыловой крысой» из запасного полка. Ему, трижды ранее судимому, но потерявшему документы при бомбёжке поезда под Брестом, этот «кадило недорезанный», естественно, не поверил и опять отправил дослуживать в штрафную роту. Это именно «тот пёс поганый», из-за которого жизнь Левченко «снова под уклон побежала».
В общем, так называемый «синдром Левченко»: те, которых провожали под музыку и аплодисменты «на убой», возвратившись, отнюдь не ощущали себя в положении героев. Точнее, далеко не все чувствовали на себе восторженные взгляды поклонников. Некоторых мало кто ждал, надеясь, что в лучшем случае они окончат свои дни в окопах.
****
21-го августа 1867 года на стол Московскому Гражданскому Губернатору графу А. К. Сиверсу легло прошение от унтер-офицера Московской губернии, Рузского уезда, деревни Шабориной Ивана Николаева Голубкова, проживавшего в Москве, в Хамовнической части, в 1-м квартале, на Плющихе, в доме г. Жаркова под № 32.
Как и многие до и после него, этот служивый жаловался на бедственное положение и недостаток средств для семьи. Однако прошение это было необычно тем, что Голубков, отслуживший ещё в Крымскую кампанию, сетовал на нечеловеческое отношение со стороны ближайших кровных родственников. Он был буквально выброшен на улицу со своим семейством родными братьями, за которых, собственно, он и пошёл в военную службу.
«… 1., В службу я вступил 1853 году сентября 29 дня, законно за двух родных братьев, Андриана и Ивана Николаевых Голубковых, из даточных крестьян графа Ефимовского. Был женат ещё в мужицком звании на Александре Петровой, таковая оставалась по забритию меня в рекруты, в родительском доме, и была помощницей в трудах моим братьям, да те посылали её отправлять барщину.
Но, когда вышли из крепостных в 1862 году, выгнали жену мою из дома родительского братья.
2., А сын мой, прижитый во время прохождения службы Его Императорскому Величеству, оставался после изгнания своей матери, при бабушке до сего времени.
3., А на основании Высочайшего Повеления, последовавшего в Приказе Военного Министра в 1866 году в 6-й день августа 1866 года за № 236, меня уволили во временный отпуск, впредь до востребования на родину. Того же года, братья, как заслышали, что я уволен на родину, с умышленностью при мирском сходе деревни Шаборшина, дом родительский разделили на две равные части, а мне с женой, равно и наследнику не упредилили, не то, чтобы часть.
А ещё с ругательством и неприличными наполовину словами сквернословили, и называли свиньёй, дьяволом и мошенником, и говоря: «Не за нас служишь, а за чёрта! Ступай от нас к чёрту и нанимай квартиру! Ты нам не нужен никому».
4., Обо всех нанесённых обидах братьями я неоднократно обращался к старшине Клементьевского правления, принося ему словесную жалобу, который не то, чтобы сделать разбирательства, а ещё и надсмеялся надо мной. Я подал после сего ему прошение под расписку для разбирательства волостному суду 30-го мая настоящего года. Таковые, вероятно, оставили мою просьбу без внимания. Я вынужден был удалиться в Москву и содержать своё бедное семейство на нанятой квартире третий год. За каждый должен уплачивать по 3 руб. сер., но, как не имею средств к уплате за квартиру, и должен дать.
На моё прошение, в таком случае, я и осмелился прибегнуть под покровительство Вашего Сиятельства вместо отца и Начальника всей губернии, обратить внимание на моих бесприютных сирот, равно и мне быть защитником в трудном моём содержании бедственного семейства, не зная, куда главы приклонить. А за ругательства и непризнание моих братьев, не оставить приказать кому следует, и не считать меня за них по случаю, а требовать с них, как с двойников нового послугу. А я должен считаться как незаконнопоступающий в военную службу…» .
****
Финал этой истории мне не известен. Прошение же Голубкова интересно тем, что раскрывает суть взаимоотношений между очень близкими когда-то и родными по крови людьми.
Один маленький нюанс: пока семья Голубковых находилась в крепостной зависимости у графа Ефимовского, жить большой семьёй, и, соответственно, делить тяготы было намного сподручнее. Однако, как только произошло освобождение крестьян, лишние наследники на имущество оказались не нужны – своих хватает. Ушедший в рекруты родственник уже считался на полном обеспечении государства – он получал жалование за свою службу. Таким образом, братья, получив в свои руки собственность, посчитали, что делить на троих её более не нужно.
Ситуация делёжки до боли знакомая многим и в настоящее время. Сколько отношений было испорчено между близкими родственниками из-за квартир!