Из повести В. М. Катанова "Родные дали".
"О том, что случилось на Фоминке через полтора месяца, рассказывает папка на 40 листах. «Дело о погроме» в экономии княгини Е. А. Святополк-Мирской было начато 17 июля 1906 года, закончено 8 мая 1913-го.
Всё началось после того, как на сходе в Альшани крестьяне услышали об отказе Поземельного банка отдать в аренду земли близ деревни Паньковой Лавровской волости. Отказ поставили в вину управляющему П. А. Юрову.
Собралась толпа до 500 человек в ночь на 15 июля 1906 года и напали на хутор.
Пожар уничтожил плетнёвый, крытый соломой сарай, четыре амбара с хлебом, ригу с инвентарём, скотный двор. Было разграблено 100 пудов овса, часть ржи, инвентарь. Во время пожара помощник урядника 12-го участка Жиринов был «отстранён толпой под угрозой сожжения живым». Исправник прибыл, когда уже всё сгорело.
Орловский окружной суд 5 ноября 1907 года признал большую группу крестьян виновными в том, что «участвовали в публичном скопище» и «вследствии побуждений, проистекавших из экономических отношений, вторглись в хутор Софию…»
При этом Григорий Пантюхин, наш сосед Чичир, облил угол амбара керосином и «поджёг его с помощью спичек и пучка соломы, отчего амбар сгорел до основания». Он же облил керосином угол дачи, поджёг кладовую, кухню, скотный двор. Илларион Шелаев, отец Стехи Жбана, дед Героя Советского Союза, запалил скотный двор, Тихон Зыбин – дачу, Василий Насонов – тоже дачу. Все четверо получили по четыре года каторжных работ. Остальных отправили в исправительно-арестантские роты.
В лазарете от чахотки умер Семён Насонов. Его сын, Пётр, стал активистом Советской власти. Николай Прыгунов и Григорий Иконников с Кнубря вернулись домой осенью 1906 года. Матери хотели их увидеть раньше, а потому писали самому Михаилу Романову, брату царя, жившему в Орле, на Борисоглебской, тот переслал бумаги прокурору «на полное усмотрение» – прошение осталось «без последствий».
Тихон Зыбин в тюрьме сидел в кандалах. Ему предложили:
– Напиши жалобу – снимут.
– Я у них не просил кандалы, – сердито ответил мужик.
Не написал. Пришлось ещё поносить. Когда сняли, руки долго ещё по привычке гонялись друг за другом. Вернулся Тихон уже в 1917 году. Рассказывал о Ленском расстреле. Говорили, будто убил стражника, бежал и скрывался. Прозвали его «отцом революции». За нашим садом на лугу была мастерская. В ней работали два деда – Егор Котиков и Тихон Зыбин. Под их ловкими руками так и бегали рубанки, фуганки. Густо выстраивались свежеочищенные от коры слеги. Тут же пылала печь кузницы. Ковали лошадей. Жили Тихоновы в большом доме под крышей из белого железа. За двором росли красивые берёзки. Стефан, старший сын хозяина, погиб на войне. Василий и Иван помогали отцу. Все хлопотливые, а немая Мака (Мария), племянница деда Тихона, больше всех. В сорок третьем полдеревни сгорело. Поджигатель шестого года стал главным строителем. Он и нашу горницу, вернее каменку, крышей укрыл от снегов и дождей.
– С новосельем! – поздравил нас.
Сидел весёлый, довольный.
Выпил и давай рассказывать, как носил кандалы, как под Ленский расстрел попал.
Когда я стал работать в газете, то пришёл в деревню, позвал Тихона Петровича к нам. Он рассказывал, а я всё записывал. Мой очерк о нём напечатали.
Приезжал на Фоминку художник. Дед Тихон сидел на улице и терпеливо позировал. Портрет его был вывешен в Орловском краеведческом музее.
Илларион Шелаев из Сибири не вернулся.
Сложной оказалась судьба Григория Чичира (Пантюхина). Имел дом, амбар, сад, просторный двор с воротами. Жить бы, как говорят, и радоваться. Но в двадцатые годы сал он по ночам куда-то уезжать. Дурная слава пошла. А тут ещё зять из горячей семьи попался. Однажды вечером погнался за тестем с топором. Догнал…
Без него, как и при нём, пышно цвела липа у крыльца.
Теперь ни дома, ни крыльца, ни липы. Ничего не осталось от Чичировых, от того сада, где бабка Варя, жена Чичира, мне вывихнутую ногу лечила, поливая горячей водой.
Целый мир исчез".