Можно ли людей наказывать за преступления, которые они еще не совершили, но с большой вероятностью совершат в будущем? Этот вопрос обсуждают философы Антон Кузнецов и Андрей Нехаев.
Эпистемические трудности наказания за будущие преступления
Есть довольно устойчивая интуиция, что мы в праве наказывать людей за поступки, которые они совершили, но не можем их наказывать за поступки, которые они не совершили. Но, возможно, все-таки существуют хорошие основания, чтобы наказывать людей за будущие преступления?
Часть доводов мы можем найти в философии права, обращаясь к представлениям о справедливости и о том, что такое справедливые действия и справедливое возложение ответственности. Хотя для моральных философов важно отделять юридическое и моральное обсуждение, в рамках рассматриваемого вопроса можно допустить, что термины «моральная» и «правовая ответственность» в каком-то смысле синонимичны или могут быть использованы как синонимичные: обе области могут выступать донорскими областями аргументов, соображений и доводов по отношению друг другу.
Одна возможная позиция заключается в том, что мы можем наказывать людей за преступления, которые они ещё не совершили, не опасаясь, что нам могут предъявить моральные претензии, но при этом мы можем ошибиться на эпистемических основаниях. Иными словами, мы можем наказать кого-то, кто на самом деле не стал бы тем самым агентом, который совершит то преступление, которое мы ему вменили как будущее преступление. Этот парадокс раскрывается, например, в фильме «Особое мнение».
Очень важная оговорка в рассуждениях о наказании за преступление, которое будет совершено с большой вероятностью в дальнейшем, это то, что оно будет совершено с большой долей вероятности — эта оговорка смягчает контринтуитивность самого утверждения, что всё-таки будущие преступления, ещё не совершенные агентом, могут подлежать осуждению.
Наказание как сдерживание
Философия права интересна тем, что она пытается вопрос о справедливости ставить в несколько другом ключе, в наибольшей степени акцентируя такую функцию правосудия, как сдерживание, предупреждение будущего преступления. Для них этот мотив осуществления наказания может оказаться даже более важным и предпочтительным, чем другие мотивы.
Какой можно привести пример справедливого осуждения человека за то, что он не сделал, но в будущем с большой вероятностью сделает?
Предположим, человек читает газету и в самой нижней подвальной части газеты, где излагаются решения суда по каким-то местным делам, он с удивлением обнаруживает странные ситуации: за некоторые виды преступлений, которые он интуитивно оценивает как не очень тяжкие, люди почему-то получают диспропорционально большие сроки. Например, он читает, что один человек получает 8 лет за умышленное убийство, а другой человек получает 7 лет за украденную шоколадку в супермаркете. Кажется, это может вызвать негодование. Можно заподозрить, что дело в коррупционной схеме и чьи-то интересах, но оказывается, что ситуации, в которых те преступления, которые нам кажутся не такими опасными, систематически облагаются гораздо большим наказанием.
Попробуем разобраться с тем, почему это возможно, сделав важное допущение, что наша судебная система всё-таки является не коррупционной. Можно предположить, что является справедливым назначать наказание не за более тяжкие преступления по составу, а за те преступления, которые очень частотны. Иными словами, если посмотреть на количество случаев воровства, убийств и так далее, можно увидеть, что случаи воровства условно составляют 80% дел, а убийства — 20% дел. Если система правосудия хотела бы исполнить функцию сдерживания, то у нее было бы хорошее моральное основание вменять большее наказание людям, которые связаны с более частотным видом преступлений, чем они заслужили, или, как сказали бы моральные философы, причинять им несправедливую меру страдания.
В подобном случае, осуществляя наказание, судья наказывает не только за то преступление, которое человек совершил, украв шоколадку, но и за те украденные в будущем шоколадки, которые ещё украдены не были. Потому что назначив непропорциональное наказание, судья создает хорошие основания для сдерживания преступников, которые думали бы, что украсть шоколадку – это ерунда, и которые бы увеличили частотность краж и соответственно меру несправедливости в нашем обществе — важно понимать, что эти действия являются несправедливыми не только потому, что они нарушают закон, но и потому что вор получает несправедливое преимущество перед другими.
Наказание с точки зрения утилитаризма
Рассмотрим вопрос, каким образом у судьи может быть моральное право и даже моральная обязанность наказать такого преступника жёстче, чем остальных.
Сторонники утилитаризма считают, что их поступки должны вести к умножению всеобщего блага. Если утилитарист видит, что определенный тип наказания за какое-то преступление ведет к тому, что количество преступлений не уменьшается, а, может быть, даже увеличивается, и что, если осуждение людей другим образом ведет к уменьшению количества этих преступлений, и даже те, кого он осуждает, с большей вероятностью вновь не окажутся на скамье подсудимых, он может применить соответствующее диспропорциональное наказание.
Будем ли мы считать утилитарные соображения моральными основаниями? Да, будем, потому что утилитаристская позиция традиционно является моральной позицией. С точки зрения логики утилитариста, если высока вероятность, что человек совершит в будущем преступления, можно попробовать наказать за это преступление, которое он ещё пока не совершил. Более того, может быть эффективным вменять этому человеку в вину те преступления, которые будут совершены в будущем не им. В примере с шоколадкой судья мог бы сказать, что назначает год за то, что человек украл шоколадку, а сверху ещё шесть за шесть украденных шоколадок, которые не он украдёт, потому что будет сидеть в тюрьме, а которые украдут люди. Это даже не его преступление. Но утилитарист может рассудить так: если наказание – это очень хорошая возможность для сдерживания преступности (отдельный вопрос, действительно ли это эффективно или нет), то теперь всех тех, кто будет попадаться по каким-то составам, при по крайней мере очень высокой степени вероятности совершения такого же преступления еще раз — например, человек второй раз попадается с этой самой шоколадкой, — то почему бы в наказании не отразить также и наказание за будущие преступления, которые человек, естественно, не совершит, потому что судья не даст ему их совершить. Давая непомерный срок, судья осуществляет функцию сдерживания.
Наказание при наличии всеведущего существа
Возможно, частотность совершения в некотором обществе каких-то проступков, играет роль в мере наказания. Но пока что мы имеем дело с человеком, который совершил преступление и которого наказали. Здесь нет никакого проспективного наказания, то есть никакого рассуждения о том, что с какой-то вероятностью он бы совершил преступление в будущем. Мы все ещё судим людей, которые что-то совершили. А когда мы говорим о наказании за будущие преступления, мы имеем в виду наказание людей, которые ничего не совершили. В приведенном выше случае судья-утилитарист понял, что у него должна быть не регрессивная, а прогрессивная шкала наказаний, то есть как прогрессивный налог, при котором богатые платят больше налоги, — и рецидивисты тоже, согласно прогрессивному представлению, должны быть осуждены на большие сроки. Но это не наказание за будущие проступки.
У нас всегда будет возникать проблема с чем, с тем, насколько хорош наш эпистемический доступ, насколько хорошо мы знаем степень вероятности совершения будущего преступления. Фильм «Особое мнение» очень хорошо демонстрирует, что в принципе мы можем продвинуться дальше и в каком-то смысле слова говорить о том, что в том числе на моральных основаниях могло бы быть допустимо наказывать тех, кто не попался ещё на первой шоколадке, но с кем связана большая вероятность того, что он эту шоколадку украдёт. В этом фильме были довольно загадочные фигуры под названием пролы, которые видели будущее. Если мы представим себе такого своеобразного прола, то почему бы пролу не иметь хороших моральных оснований к тому, чтобы наказать человека ещё до того, как он украдет шоколадку?
Один возможный ответ заключается в том, что даже в случае Бога не очевидно, почему Адам не был наказан до всей этой истории с яблоком, как и Ева, хотя Бог в принципе знал, что будет. Возможно, Бог просто не утилитарист. Если бы Бог был утилитаристом, то зачем ему было бы допускать все то, что он допустил?
Далее, даже если судья — всеведущее существо, которое знает, что конкретный человек совершит какой-то проступок, ему все ещё нужно будет предоставить какие-то основания, почему он его именно здесь и сейчас осуждает, а не в момент совершения преступления — ведь можно дождаться, пока человек пойдёт на дело и схватить его на месте, а не когда он или она пятилетний ребенок.
Другой ответ заключается в том, что мы, не будучи богами, имеем дело с вероятностями. У людей есть свобода воли, то есть способность контролировать свои поступки, принимать решения. Мы можем сказать, что, так как мы знаем, что всякое может произойти, мы не будем судить человека, который с большой вероятностью совершит какое-то преступление, — это неправильно.
Кроме того, можно ответить так, что мы не наказываем человека до совершения преступления, чтобы люди были более нравственными, моральными, добродетельными и так далее. Великий инквизитор говорит Иисусу: сотвори что-нибудь такое красивое, божественное, чтобы все увидели и пали ниц. Но ведь явление божества — это бесплатный обед, то есть оно не требует никакого усилия воли, не делает людей лучше. С другой стороны, если Бог относится к людям, как к детишкам, которых надо на каждом моменте просто сразу отсекать, сразу пороть, они так и останутся безвольными, неразвитыми.
Возможно, если Бог был бы утилитаристом, он бы размышлял иначе. Ему было бы всё равно, насколько добродетельны люди, его бы интересовало будущее состояние их мира. Если человек убьет кого-то, то вполне очевидно, что мир, в котором он убил, и мир, в котором он бы не убил, будут иметь различный уровень текущего блага. И поэтому Бог мог бы предпочесть пресечь убийство ещё до того, как оно произошло. Это специфическая утилитаристская позиция, которая не является долговременной, — это яркий, неприкрытый гедонизм: чувственные удовольствия и все остальное нужны прямо здесь и сейчас, неважно, что будет потом. Получается, что Бог остановил убийство, хотя дальше люди могут стать моральными уродами или просто останутся на таком же безвольном уровне.
Утилитаризм – это невероятно неоднородный лагерь, утилитаристов много, и они все очень разные. Можем представить, что наше божество интересует не просто текущее благосостояние, а божество видит вообще все возможные версии развития событий в зависимости от того, произойдёт конкретное событие или нет. Представим, что у Бога есть своеобразный график, и он, оценивая вес каждой ветви, может точно сказать: глобальное благосостояние сценария, где убийство не произошло, где шоколадка была не украдена, где ребёнок не попал в машину и так далее, я считаю морально предпочтительным как бог-утилитарист, даже предпочтительнее той ветви, где, есть люди, которые, совершив преступление, в силу каких-то экзистенциальных, сложных ситуаций, например, пережив страдания и так далее, стали формировать в себе добродетели.
Социальные обстоятельства как аргумент против наказания за будущие преступления
Есть ли у нас ещё что-то, кроме эпистемических ограничений, чтобы не наказывать за будущие преступления?
Допустим, есть какое-то гетто, где уровень преступности очень высокий, и очень высока вероятность того, что люди там совершат преступления. Эта вероятность связана с социальной структурой и иерархией, в которой оказались жители этого гетто. И поэтому чтобы судья ни делал в плане наказания, это не будет эффективным, потому что причина того, что люди совершают преступления, находится не в их зоне воли. Здесь мы морально обязаны не наказывать, а изменить условия.
Кажется, что в ситуации, когда принимается решение о наказании людей за проступки, которые они не совершили, но которые бы совершили в будущем, отдается предпочтение наименее правдоподобной модели действия перед более правдоподобной, в которой должно корректировать социальные практики. Про разбитые окна говорят: если у вас в районе постоянно бьют окна, то надо их менять, и в конце концов перестанут бить.
Также имеет смысл говорить о том, какова может быть темпоральная задержка на то, чтобы мы ввели санкцию в виде наказания и могли считать её морально оправданной. Потому что одно дело, когда мы, обладая всеведением, на уровне эмбриона пресекаем жизнь, не даем ей даже начаться. Другая ситуация, когда человек, например, завтра должен совершить преступление, и при этом он уже прожил свою жизнь, у него было очень много поводов или обстоятельств, в которых он мог бы продемонстрировать свой добрый характер, но не продемонстрировал его, и у него, скорее всего, пусть даже из социальных обстоятельств уже сложилась злая воля, преступный умысел.
Стоит заметить, что вообще практика наказания за будущие преступления в обществе присутствует, просто мы объявили преступлением то, что преступлением еще не является: допустим, когда человек планирует у кого-то что-то украсть. У него есть преступное намерение, он уже начал готовиться и тому подобное, он не совершил этого проступка, но его ловят и наказывают, потому что с большой вероятностью он бы этот поступок совершил. И в этом самом смысле мы людей наказываем за будущие преступления, которые вполне могут не совершиться.
Не наказание, а реабилитация
Какие ещё хорошие моральные основания, кроме эпистемических, есть, чтобы не наказывать людей за их будущие преступления? Нужно ли людей за намерение наказывать в меньшей степени, чем за само действие? Практика такова, что очень часто при наличии лишь намерений человека судят более гуманно, нежели чем если бы он совершил предполагаемый проступок, предполагаемое преступление. Но, возможно, имело бы смысл давать за нереализованные намерения те же самые наказания, что и за реализованные намерения?
Возможно, это так. Возможно, человек, который готов убить другого человека, по своему качеству уже ничем не отличается от человека, который совершил убийство. То есть, если мы рассуждаем о наказании не только в рамках возмездия и устрашения, но и в рамках перевоспитания, то доля перевоспитания к этому человеку будет та же самая, что и к совершившему убийство. Морально этот человек является таким же злодеем, что и реальный убийца.
Но большая часть людей всё-таки сказала бы, что за намерение надо мягче наказывать. Потому что когда человек довел свое намерение непосредственно до самого факта совершения преступления, то тогда имело бы смысл два состава ему инкриминировать: и намерение, и само преступление. Но мы этого не делаем.
У нас у всех есть какая-то определённая моральная интуиция. Каждому стоит самостоятельно обдумать: если бы вы вдруг находились в позиции судьи, и никакой закон или должностная инструкция не предписывала бы вам, как действовать в этой ситуации, и вы судили бы сначала человека, который хочет осуществить намерение убийства, а затем человека, который убийство совершил, — в контексте того, что эти оба дела стоят в один день, где бы вы срок назначили больше? Возможно, люди, столкнувшись с такой ситуацией, давали бы меньшее наказание за намерение не реализованное. Потому что ущерб, причинённый преступлением в смысле намерения и причиненный реализованным преступлением, различается.
Возможно, обнаружилось бы, что общего правила на все случаи нет. Даже если человек сейчас думает так, то потом, может быть, он столкнется с такими случаями, где он бы заявил, что за намерения нужно назначать ещё большее наказание.
Сложность ситуации состоит в том, что может случиться так, что в силу более мягкого наказания за намерение, чем за реализацию преступного умысла, сдерживающая функция правосудия начнёт страдать. Если за кражу шоколадки давать слишком мало, то это будет в каком-то смысле слова подрывать сдерживающую функцию.
Философы права, размышляя на тему сдерживающей функции, часто в скобочках дописывают: при условии, что величина наказания способна успешно выполнять сдерживающую функцию. В случае, если мы выясним, что это не так, мы должны будем изменить нашу точку зрения, потому что, вполне возможно, мы здесь не определились, что мы имеем в виду под наказанием.
Даже еще не совершенное действие само по себе может быть моральным проступком. Очень важно — мы за что-то да судим. Например, если мы столкнулись с Чикатило до совершенных им преступлений, и наше понимание психологии, физиологии его поведения, сексуальной дисфункции и многих других вещей говорит о том, что этот человек будет компульсивным маньяком, в таком случае мы проспективно что-то должны с ним сделать — но это не будет наказание. Можно выбрать изоляцию, карантин.
То есть если есть эпистемическая возможность, что мы можем предсказать довольно хорошо, что человек совершит что-то противоправное, мы его или ее не то чтобы осуждаем за будущие преступления, мы скорее прибегаем не к наказанию, а к другим инструментам. И в таком случае это уже становится оправданным.
Когда речь шла о том, что может не быть никаких серьезных моральных ограничений, кроме эпистемических, на то, чтобы наказывать людей, предполагалось, что человек, который эту позицию будет защищать, по определению является ретрибутивистом и считает, что наказание в том числе может осуществлять и функцию сдерживания.
Отсюда осторожные формулировки философов права: если вдруг будет доказано обратное, что наказание не способно выполнять сдерживающую функцию, нужно его пересмотреть. Проводились даже эмпирические исследования, показывающие, что в целом наша система наказания и в частности наказание в виде тюремных сроков, скорее превращает людей в рецидивистов, чем помогает им.
То есть вопрос о наказании за будущие преступления скорее связан даже не с тем, как хорошо мы можем что-то предсказать, а с тем, насколько наказание эффективно.
Таким образом, речь шла о том, что наказание за будущие преступлении сильно связано со статусом познавательного агента. В обычной жизни у нас есть много ограничений, которые не позволяют с точностью определить неизбежность будущих событий, поэтому мы не склонны решаться наказывать людей проспективно. Однако с возрастанием вероятности кажется обоснованным предпринять превентивные меры, которые могут быть связаны как с изоляцией, так и с прямым наказанием, когда само намерение уже становится преступным. В данном случае логика исключительно прагматическая. Ситуация усложняется, если есть всеведующий агент. Здесь наши моральные интуиции расходятся, поскольку точно известно, что преступление будет совершено, но, с другой стороны, его еще никто не совершил.