Миграционная тюрьма находилась недалеко от аэропорта (во всяком случае та, куда меня повезли) – не знаю исторически так сложилось или случайно, но ехали мы недолго. Вопреки всем каверзам судьбы и предположениям за пределы аэропорта я все-таки выехал, хоть и не так как планировал.
Со мной в израильском варианте небольшого автозака ехали три человека – две женщины европейской внешности (по возрасту, кажется, мать и дочь) и молодой человек восточного вида. Женщины держались стойко: видимо уже смирились с судьбой и даже улыбались, а вот парень напротив был печален и кажется утирал слезы – кто знает, может в Тель-Авиве его ждала любовь, с которой он теперь и неизвестно когда увидится.
Теперь, после допроса силы окончательно меня покинули. К чему готовиться – совершенно непонятно. Через небольшое зарешеченное окно можно было видеть улицу, на которой начинался обыкновенный июльский день со своими заботами. За окном было главное – люди, жизнь, свобода, что нам теперь стало недоступно.
Перед тем как посадить нас в автозак сотрудники обыскали наши вещи посредством каких—то необычных технических устройств. Израиль, разумеется, был передовым государством по этой части. Сотрудник каким-то узким прибором, напоминающим трубку, прошаривал сумку или рюкзак. Видимо в случае запрещенных «артефоктов» прибор должен был сигналить. Ничего подозрительного не нашли, но на прощупывании чудесными трубками дело не закончилось.
На втором "круге обысков" мы все-таки доставали вещи и раскладывали их на просторных столах, где сотрудники в перчатках уже производили визуальный осмотр. Распаковывая рюкзак я увидел книгу «В дни гибели…». Ту самую на которую я надеялся как на спасительный оберег. Не сработало! Мои грехи были сильнее веры в суеверия – Израиль пускает не всех (а почему – это уже вы сами знаете!). Веселый сотрудник даже не обратил внимания на столь значимую для израильского народа книгу, хотя там и были надписи на иврите. С другой стороны это же не наркотики, чтобы на них обращать внимание!
Потом мы сдали все что имели в карманах, в том числе телефоны: разумеется, чтобы не было сделано ни одной фотографии и ни одного звонка. В голове у меня гулял пустынный суховей: я уже не очень понимал, что происходит. Русского языка, кажется, не знал никто в радиусе нескольких километров (байки о каждом третьем русскоговорящем израильтянине я давно выкинул из головы). Мне оставалось безвольно подчиняться жестам окружающих сотрудников, которым постоянно было что-то нужно.
Я не знал, что будет дальше: с тюрьмой в прочитанных путевых заметках я не сталкивался.
Мои попытки поговорить с европейками и расстроенным восточным мужчиной успехом не увенчались: каждый сейчас был занят собой и своими внутренними переживаниями. Да и как можно было разговаривать? Языковой барьер для меня был непреодолим. В общем и целом все было понятно: мы все оказались в уютной полицейской машине не просто так, а формальности были неинтересны.
Тюрьма или полицейский участок (было сложно понять – что это) почти ничем не отличались от участка в российском понимании слова. Смотрители спокойно переговаривались между собой – мы были для них обычным ежедневным сбросом людской массы, которую нужно было развести по камерам. Для них мы были преступниками и никто вникать именно в твою «несправедливость» не собирался. Этот закон работал и в обратную сторону: когда человек подозреваемый перемещался в лагерь оправданных ему часто становилось все равно на ещё недавних собратьев.
Я испытывал противоречивые чувства: с одной стороны понимал, что надолго здесь не задержусь, с другой – сколько это "недолго" продлится? А если про меня забудут? Или что-то пойдет не так и я останусь тут на неопределённый срок? От кого ждать помощи, к кому обращаться? Вал паники состоящий из безответных вопросов захлестнул меня, но я не поддавался: сейчас необходимо было сохранить самообладание.
Нас обыскали (конечно, мужчин обыскивали мужчины, женщин – женщины) и стали разводить по камерам. Восточного парня и меня посадили в 4-х местный блок, в котором уже сидел (точнее - лежал на кровати) еще один мужчина средних лет с изъеденным морщинами лицом. При нашем появлении он приподнялся на локтях из горизонтального положения, чтобы лучше рассмотреть. В тюрьме, где занятия не отличаются разнообразием, а дни тянутся невообразимо долго, каждое открывание двери камеры является событием с большой буквы: всегда есть надежда, а вдруг за мной? Что поделать мы всегда надеемся на лучшее как бы невыносимо плохо не было.
Я предполагал, что израильская тюрьма должна быть лучше и цивилизованнее чем российская, но как на самом деле обстоят дела я точно знать не мог: не имел обширного опыта.
Ни белья, ни других бытовых вещей нам не дали – видимо изначально было ясно, что депортируемые тут не задерживаются. Даже самый редкий рейс в какой-нибудь Сенегал рано или поздно должен был появиться.