Солдат с трудом приоткрыл глаза, но ничего, кроме серого едкого дыма, не увидел, и веки снова сомкнулись. В голове звенело, тело не слушалось. “Может, я уже того… помер?”, – пронеслось в голове… Толчок снизу, сверху на лицо холодными колючими брызгами падала грязь. “Жив, тудыт-твою-растудыт, Захар Матвеич: на том свете грязью в лицо не кидаются”, – понял он и попытался пошевелиться. Из каски на шею вываливалась земля, вдохнуть получилось лишь наполовину. Руки заныли, прорываясь наружу из тяжёлой грязи. Зажатый в правой автомат словно прирос к предплечью, а вот ниже груди завалило на совесть – не вытащить.
– Братцы… Сынки… Ротный… – никого вокруг…
Как он оказался в этой яме? И где остальные – непонятно. И почему так тихо, когда земля вздрагивает от взрывов? Он сглотнул, пытаясь убрать заложенность: звон в ушах никак не прекращался. Рука непроизвольно прижала и резко отпустила ухо, как на речке после долгого ныряния, только вместо воды по ладони бежала тёплая струйка крови. Контузило, значит… Ничего, бывает… Солдат попробовал откопаться каской, да только это то же, что воду решетом носить: грязь, похожая на болото, сразу же затекала туда, где он секунду назад её зачерпнул. “Вот угораздило же! И зацепиться не за что”. Он рвался из трясины изо всех сил, умом понимая, что это просто воронка, а не топь, которая затягивает сильнее, если дёргаться. И всё же выбраться не мог. Ног он не чувствовал. Силы ушли, и плотной пеленой заволокло сознание.
…Сквозь туман босиком по траве шла его Дуся с ведром молока в руке: совсем молоденькая, круглолицая, с белёсыми, еле заметными бровями. Косынка почти сползла, русые волосы выбились из-под неё и прилипли к влажной шее. Край передника почему-то заткнут за пояс, а завязки на вороте развязались, и грудь колышется при каждом шаге.
– Ты куда молоко-то понесла? Федьке с Кирюхой не достанется, они ж без него совсем расти перестанут, и так пацанята прозрачные…
– Так ведь им же. Вон, гляди: эти пострелята уже хлеб несут…
Повернулся – и правда: бегут его сорванцы навстречу мамке, как одуванчики светятся в солнечных лучах, смеются… Обернулся на Дусю, а её и след простыл, и сынишек не видать, только смех их да голос матери…
От яркого света Захар очнулся, незнакомые молодые солдатики уже выволокли его из воронки и что-то кричали, но что – он не слышал за противным звоном, заполнившим голову. Тупая боль толчками прорывалась сквозь вату от головы к онемевшим ногам. Солнце слепило, и он видел лишь силуэт молоденькой медсестрички, время от времени поднимающийся тёмным пятном. Боль пульсировала всё сильнее, и он снова провалился в пустоту.
…Противный рёв паровозного гудка, клубы пара из-под колёс… Поезд, который увозил сыновей на запад. Последние слова на подножке вагона, долетевшие сквозь гул:
– Бывай, батя! – пробасил старший коренастый Фёдор с тяжёлым отцовским взглядом. Прошлой осенью он вернулся из армии.
– Мать береги, – крикнул младший худощавый Кирилл, по-детски морща нос и щурясь на солнце.
Захар удержал Дусю, её, как бычка на верёвке, тянул за собой уходящий поезд. Она обмякла, уткнувшись лицом в его плечо, уже горько рыдая, не в силах совладать с собой. Как мог сдерживал он подступившие слезы и давил ком в горле, а вокруг набирал силу бабий вой, в котором терялся стук колёс и гудок уже где-то вдали…
Перед глазами беспорядочно плыли круги, вызывая приступ тошноты. Еле разлепив веки и сфокусировав взгляд, солдат различил на фоне серого неба то появляющееся, то исчезающее лицо девчонки. Чумазая, с перекошенным ртом, в пилотке и с косичками. Рывок, ещё рывок – упрямо тащила она тяжёлого солдата. А тот поднимал голову и снова ронял её. Что ж так гудит-то? Ах, контузило же… Да нет – всем телом гул этот ощущается. Дрожит земля всё сильнее. А сознание снова уходит.
…Баба Маня что-то ворчала себе под нос в сенях, а Захар свесился с печки и во все глаза смотрел на высокую стопку блинов, заботливо прикрытую полотном, рядом на столе стояла крынка утрешнего молока. Через мгновение пацан уже запихивал блин в рот, виновато поглядывая в красный угол, наспех перекрестился, глотнул молока и выбежал из дома, пока бабка не заметила. Степан уже поджидал его за огородом, и они пустились вниз к реке. Рыбы надёргали хорошо, Стёпка ещё к рачевням пошёл, а Захар домой скорее, бабке улов отдать – глядишь, к приходу матери уху сготовит. Возле дома стояла подвода, в животе заурчало не то от голода, не то от страха… Баба Маня в слезах встретила внука, крепко взяла за руку и в дом не пустила.
– Нет больше мамки твоей, Захар. Не ходи туда пока, погоди… – и она прижала его голову к себе. Мальчишка прерывисто задышал, быстро переводя взгляд на дверь и обратно, но баба Маня держала крепко и молча покачала головой. Её привычный запах смешивался с запахом рыбы, и от этого Захар почувствовал, что его мутит. Он зажмурился и уткнулся головой бабке в передник, отчего-то казалось, что если спрятаться от запаха рыбы, то всё будет хорошо, бабка пахла домом. Домом, куда всегда вечером возвращалась мама…
Солдат пришёл в себя… нет, это не в бабкин передник он уткнулся, это девчонка, прошитая пулями, упала на него. С трудом приподнявшись, он увидел её мёртвые глаза. Да ей хоть шестнадцать-то исполнилось? Снова упал без сил, отдышался и попробовал повернуться на бок. Колени обожгло огнём, старик застонал, и рука непроизвольно потянулась к больному месту… Ног не было. Бинты, которыми были замотаны культи, пропитались насквозь бурой кровью. “Отвоевался, значит… – пронеслось в голове. – Коленей нет, а болят, вот ведь…” И прежде, чем снова провалиться в забытье, краем глаза увидел метрах в трёх убитого солдата. Он лежал лицом вниз с дорожкой от пуль на гимнастёрке. В руке связка гранат.
…Захар был одним из первых в деревне, кто освоил трактор. Техника, управляемая рычагами, не пугала его. Мало того, разобрался с устройством он быстрее молодёжи и скоро уже не хуже специалистов-механиков ремонтировал железных коней совхоза. Но и сам управлял, конечно, с удовольствием. Грохот дизеля для Захара был песней, в которой он слышал каждую неверную ноту, издаваемую забившейся форсункой. Вибрация тоже имела свои лады, понятные только ему, как музыканту, который слышит фальшь там, где обычный человек ничего не заметит…
Танк. Где-то рядом танк. Эта мысль гвоздём пробилась сквозь пелену тумана и заставила вынырнуть на поверхность. Вибрация, которую он ощущал, означала именно это. Собрав остатки сил и сфокусировав взгляд, Захар увидел его – вражеский, с крестом. Башня повёрнута, а движется сюда. Ещё раз нашёл взглядом убитого солдата. Всего ничего, а как ты доползёшь без ног… Дрожь во всем теле усиливалась, да и без того Захар понимал, что осталось ему недолго: сколько крови он потерял – неизвестно. “Врёшь, за дарма не возьмёшь… не на того напали… сдюжу, терять мне уже нечего, а на эти метры сил хватит… лишь бы снова не отключиться”, – и он зацепился взглядом за связку гранат, как за единственный крючок, который ещё держит его на этом свете. Только туда: как крот, он впивался ногтями в землю и подтягивал себя на руках, цепляясь за траву и за всё, что попадалось на пути. Когда пелена снова настигала, тёр лицо рукой и бил кулаком в челюсть. И полз дальше. Три метра оказались бесконечными. Танк приближался куда быстрее.
В тот момент, когда солдат всё-таки сумел дотянуться до связки, тяжёлая громадина была уже над ним. Погибший парень, что не успел метнуть гранаты, исчез под гусеницей, а самого Захара закрутило и перемешало с землёй. Казалось, танк разворачивался на нём. Но раз ему это казалось, значит он всё-таки жив. “Господи, дай мне успеть, больше ни о чём не прошу…” Он вспомнил, как хоронил свою вмиг поседевшую добела Дусю на следующий день после того, как почтальон Зина принесла две похоронки; как просился на фронт, ибо иначе жить дальше было невыносимо; как без счёта стрелял немцев, ни разу не пожалев никого из них. И сейчас, коли уж пришёл его черёд, Захар Матвеич даром свою жизнь не отдаст.
Его вынесло как раз позади танка, и последние силы вложил солдат в этот бросок. “За вас, родные…”
Автор: Екатерина Незина
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ