К слову сказать, я не забыл про Настю, и попросил Азанет помочь ей с отъездом.
Азанет выслушала мою просьбу спокойно, без ревности:
- Я пошлю к ней несколько человек. Они убедят её уехать без тебя, но в этом случае Настя узнает о нас. Ты готов к этому? – я кивнул. - Они её проводят, и дадут денег в дорогу, а взамен прихватит все ценное из её дома. Такой расклад устроит?
Я снова кивнул, понимая, что поживиться в её доме есть чем: картины, украшения, старинные предметы, серебро. Они в накладе не останутся.
Сказал лишь:
- Там ещё двое стариков, из прислуги, с ними что?
Аза посмотрела на меня с усмешкой:
- Дадим по червонцу, да пусть дальше живут, как жили, что им будет? Прислуга здесь закалённая…
Я видел её облегчение, ведь в том, что сейчас происходит с Настей, в Настином теперешнем положении, была и её вина. Моя, в большей мере, но все же отчасти и её.
Она посмотрела печально вдаль, осмотрела моё лицо и прошептала:
- Бедная девочка. Ты не достоин её любви, её жертвы, как и моей… ведь ты безволен в своих желаниях, и ради минутной слабости, готов поступаться принципами… любыми. Но впрочем, так будет не всегда, я это знаю, а она нет…
Я соглашаюсь с ней, лезу обниматься, желаю её ласки, её внимания, и ради этого плююсь человечностью, забываю задуманное и теряю нить своего пребывания в этом времени. И все для меня здесь теперь неважно, ни будущее страны, ни красный террор, ни голодомор, ни репрессии и видится мне теперь моё предназначение лишь встретить её, быть рядом с ней, за этим диск перенес меня в это время, в её время. Лишь за этим. И я смотрю из окна на отъезжающий экипаж, в нём четыре головореза едут к Насте, и я не боюсь за неё, чувствую лишь облегчение от скинутой ноши, от ненужности теперь объяснений с ней, от сваленного с плеч беспокойства за её судьбу, в которую я так грубо вмешался, растоптал солдатским сапогом и невинность, и детскую душу.
Я также пытаюсь обучить чему-то смрадную, одурелую толпу, что проживает здесь, и по-прежнему делают они всё неохотно, вяло, стиснув зубы. Лица их меняются, от былой озлобленности и выплеснувшейся наружу ярости нет и следа. Теперь они надменны, властны, знает себе цену и задешево себя не продадут. Но и я вижу и знаю им цену.
От дерзости и необразованности они развязны в беседе и всюду лезут с советами и замечаниями, доказывая свою значимость, а если кто-то не слушает их, и делает по-своему - берут оружие и напоминают кто здесь победитель и власть. Они не знают ни наук, ни искусства, ни толком никакого дела, но обо всём у них есть мнение, и считают они его единственно верным.
Любые проявления красоты и художественности наделяют словосочетанием «пережиток царизма», а самое убогое, скудное, пошлое, для них - правильно. Называют друг друга товарищами, это нарицание теперь культ. Старое они упрямо разрушают, а работать, строить новое, не хотят, или не умеют, или не знают как. Вечером собираются и хулят былую власть, вспоминают помещиков-извергов, войну, что оставила столько сирот и калек. И столько яда истекает из их обросших, беззубых ртов, что концу беседы от злости они напиваются вдрызг, и колошматят товарищ товарища что есть мочи.
Они бесили меня до тошноты - пустыми разговорами, дрянным поведением и бездействием. Впрочем, моё бездействие бесило меня не меньше. И когда прошло уже время, когда первый пыл и страсть к Азанет немного утихли, я все больше задумывался: чем же вся эта жизнь наша, в конце концов закончится? И приходил к выводу, что если я ничего не сделаю, то быть нам с Азанет голодающими где-нибудь в Гулаге, ведь история идёт своим ходом. Ничего не нарушено здесь.
И по ночам, в жарких объятьях, и смятая моим жёстким, нетерпеливым телом, Азанет чувствует это моё настроение. Поначалу она пытается смягчить меня, направить мои мысли в другое русло - русло безмятежности и любви, русло смирения с действительностью, и принятия этого мира таким, какой он есть. И ей это удается когда она рядом.
Но чаще и чаще она уходит надолго, ведь все что можно разграбить уже разграблено, народ обеднел ещё больше чем до революции и назревает новый переворот. Не восстание рабочих и крестьян, а восстание рабочих без работы и крестьян без хозяйства. Обнищалых до грани возможного, и не способных выжить в новом мире без покровительства прежних господ. И слышится из города, что собирают их по крупицам - этих прежних, и вроде даже хотят освободить царя, и поставить его снова у власти. Мол, наигрались, набесились, накушались, спасибо, каждый, что смог урвал себе, но и меру надо знать, пора вернуть всё как было.
И под эти новые веянья, под эти вынужденные позывы я стал яростно наседать на Азанет. Упрекал её в постоянном отсутствии, риске и недальновидности. Рассказывал ей историю раннего Советского Союза, со всеми ужасами, в красках, пугал последствиями, и призывал бросить эту бестолковую орду, держащуюся лишь на грабежах и перейти на другую сторону. На сторону противника конечно, но всё-таки, может хоть от этого будет толк.
Азанет ни в какую не хотела ничего менять, - упёрлась и ни с места. К тому же у неё появились новые знакомцы, большевики-ленинцы из бывших вояк, вернувшихся с войны.
Она жужжала мне в уши про партсобрания, про их движение, про невозможность поворота обратно, когда так много уже сделано, цитировала Ленина и верила в скорый приход коммунизма. «И тогда ты поймёшь как ошибался, и тебе будет стыдно!» Но я в ужасе на неё давил - мы ссорились, и она все чаще она уходила на несколько дней.
Я мучился ревностью, безызвестностью и чувствовал себя в бывшем господском доме чужим... чувствовал свою слабость, ничтожность, никчемность перед ее авторитетом. Главная - она, другого и помыслить нельзя... мужское мое самолюбие страдало, от этого и любовь наша меркла, и коробило меня от ее взрослого попечительства, от снисходительного тона, от почти материнской заботы.
Однажды, после одной из таких ссор и трёхдневного её отсутствия, она влетела в комнату навеселе, и ни с того ни с сего вдруг упала в мои объятия, громко истерично смеясь:
Обняла меня за шею, припала к губам долгим, угарным поцелуем.
- Милый, я безумно люблю тебя, ты лучший из мужей!
Я ошалело улыбнулся:
- Спасибо, но что случилось?
- Мы, с несколькими нашими товарищами поедем к царю!
Я удивился:
- Зачем?
- Перевести его из Тобольска в Москву надо, для суда. Наконец-то! - она пьяно потыкала пальцем в небо. - Приказ!
- Вот те раз,.. а я?
Она пожала плечами, затем увалила меня на постель и стала судорожно раздевать шепча:
- Я буду скучать, очень сильно буду скучать! – «Где-то я уже это слышал! Мои же слова!»
Допустить, чтобы Азанет уехала без меня, как это? К тому же если я останусь, что мне здесь делать без неё? Азанет, со своей свитой, обеспечивала провиантом весь этот сброд, что собрался в импровизированной коммуне. Я всего лишь бездельник - один из них...
И тут меня прошибло в пот: «Да это же шанс! Шанс спасти царя! Шанс перевернуть ход событий и поменять течение истории. Надо упросить Азанет взять меня с собой. Но не сейчас,… сейчас, она пьяна и так возбуждающе дышит мне в шею, раздевая… потом…»
Я легко перевернул её и уложил на лопатки, навалился сверху, раздел до пояса и без лишних церемоний овладел. Грубовато, напористо, хамски, словно доказывая, что я всё ещё значу что-то для неё, что я главный над ней, ведь мужчина в нашем союзе я. Она не сопротивлялась, напротив, словно в ответ моим мужским амбициям, была в этот раз нежной и слабой, и я чувствовал, что хочет она побыть женщиной. Возможно напоследок. А после мы лежали полураздетые, растрёпанные, измождённые от похотливого марафона, словно не было у нас сор и недомолвок и славно всё по-старому у нас.
«И красный ветер сползает под дулом слепого огня,
И с яростью гвоздя натянут вчерашний урок,
А мы летим скрипкой, в промокшую мелкую зыбь...
Не вырастил нот и сегодня лишь боль и метель.
Нет рифм и задето седое седло.
Нет смысла. Лишь мрак выдувает меня.» - несутся с улицы стихи новоявленных поэтов, они и правда бессмысленны и не имеют художественного слога, но в этот момент они как никогда актуальны.
Актуальны для этой эпохи, для этой зимы: холодной, студеной и кровавой. Для этого марта, что назойливыми, вездесущими метелями и пургами и ветрами парализовал всех и вся. Для этой безысходности: когда как не сделай, что не придумай, а всё одно, впереди ничего хорошего не ждёт. Ведь озимые не посажены, а заводы остановлены и разворованы, и безнадега, и бездумность бытия.
Азанет уснула. Я уложил её мягкую, хрупкую в постель, накрыл одеялом и прислушиваясь к её ровному дыханию, лёг рядом.
- Милая, любимая, единственная моя!
Она вроде слышит, улыбается, сопит, обнимает меня. А я её.
А наутро состоялся разговор.
Мы снова ссорились, спорили, перебивали друг друга, убеждали, обижались и вспоминали былое. Она то и дело припоминала мне моё поведение в подземном городе - я ей казнь. Я кричал на неё - она не отставала. Она не верила мне - я не мог её переубедить.
Наконец мы устали от борьбы, от шума, и уселись на постель тяжело дыша. Помолчали. Я закрыл лицо руками, не в силах поверить, что не смогу сломить её и остаюсь.
Почувствовал её ладонь на своем плече:
- Ладно, уговорил, возьму с собой, но к царю не допущу. К тому же, вы знакомы заочно…
- Как?
- Неважно, но знай, если что-то пойдёт не по плану, я снова убью тебя!
Я посмотрел в её полные решимости глаза. «Нет, упрямство ей не занимать!»
Обнял за плечи, притянул к себе:
- Революционерка ты моя, - коммунистка!
Она обняла меня в ответ:
- Не понимаешь ты ничего - человеколюб, не знаешь сути, и от этого, из человеколюба можешь превратиться в душегуба.
Я опять с ней согласился, было уже такое в подземном городе.
А к вечеру выехали в сторону Тобольска. Ехали долго, сначала до Москвы в экипаже, из-за забастовки железнодорожников, лишь изредка останавливаясь, чтобы дать продыху лошадям и накормить их.
Повсюду запустение, не видно людей, - попрятались, лишь изредка попадется занюханный мужик. Погрязли в жидком снегу крестьянские наделы. Темно, пасмурно, и ни один солнечный луч не осветит измождённые их лица, а взгляды, из-под кустистых бровей, полны страха и предчувствия скорой гибели. Мрачные, поддёрнутые смертной агонией глаза, и фигуры их почернелые, исхудалые, словно скрашивают - «Как так? Как так получилось?» - и нет ответа на этот вопрос, нет у них надежды и нет исхода в свет. Темнота.
Приехали в Москву. Она уж перекрашена, но люди - люди словно очумелые. Все полупьяные, лихие, одеты в рванье, но с неизменным атрибутом новой жизни: у кого цилиндр, у кого рубашка торчит накрахмаленным воротничком из засаленной телогрейки. И другие здесь уже настроения. Разделилось общество на белых и красных, на наших и не наших, на плохих и хороших. И нет бликов и полутонов. Кровью пахнет. Пока Азанет отошла к телеграфу, я осмотрелся, - не радует картина.
На вокзале проститутки гогочут с солдатней, вокруг ползают калеки и стайками полуголые беспризорники - но ни одного полицейского. Перепуганные пассажиры, затхлые вагоны, по углам в кучах ветоши - люди спят, и все переполнено, все бегут, шумят, спорят, щелкают семечки. Усы, бороды, валенки и тулупы, старомодные шляпы, где-то слышна гармонь, где-то истерический плач. По полу валяются листовки-агитки, их топчут сырыми башмаками, и нет здесь места, чтобы наклониться и поднять, и прочитать, и нет времени.
Вернулась Азанет. Подпихнула под локоть, мол, пойдём, отойдём. Но отходить здесь некуда, кругом толпы.
Встала на цыпочки и зашептала в ухо:
- Царя переводят в Екатеринбург, доедем до развилки, оттуда пересядем!
Я кивнул. «Зачем она мне это сказала?», но лицо её растеряно, взгляд блуждающий и в нём тоска, боль и страх. Прочувствовала уже весь колорит этого времени, весь его несправедливый ужас, и задаёт вопросы сама себе. Так ли обязательно было менять что-то кардинально, выворачивать наизнанку привычный быт, ради какой такой цели? Или можно было по-другому решить этот вопрос? Но Азанет, была бы - не Азанет, если бы не погасло сомнение в её глазах и не сменилось оно решимостью идти до конца, до победы. Ведь только этим можно искупить жертвы, ставшие вдруг лишними и ненужными, и только в победе коммунизма видела она будущее страны.
Долгим был наш путь до Екатеринбурга: нелёгким, холодным, полным лишений все на перекладных, все пережидая чего-то. И вот, под конец апреля уже, наконец, дверь вагона распахивается и вываливается на потеплевший воздух народ. Радуются, улыбаются устало: "доехали!" Здесь тоже кучи людей и также слышны и брань, и гармонь, и крики попрошаек, и не верится - но свежий ветерок дует в лицо и моросит пыльный дождик, и свистки проводников оповещают о конце пути.
В городе сняли квартиру, Азанет с товарищами на второй день отъехала по делам и вернулась лишь к вечеру.
- Царя ещё не привозили...
«Ясно, ждём». А когда укладывались спать, она села на постель, съежилась, закрыла лицо руками, опустились плечи и послышались всхлипы:
- Что с тобой, милая? - я нежно обнял ее, и она уткнулась в мое плечо.
- Лёша, как мне страшно все здесь и непонятно...
- О чем ты?
Она подняла глаза полные слез:
- Ведь я всего лишь женщина, слабая и беззащитная!
Я улыбнулся:
- Ну, я бы так не сказал...
- Мне нужен союзник - друг, и ты как никто другой подходишь на эту роль. Но... я чувствую, ты не со мной... Ты хочешь помешать.. - она снова заплакала. - К сожалению, какой у твоих действий будет финал, неизвестно, а вдруг будет ещё хуже? А что если произойдёт временной сдвиг и история изменится так, что ничего уже будет не исправить?
Я принялся убеждать её в обратном:
- Ну что может быть хуже страны, где даже за неловкую мысль могут арестовать и сослать на каторгу? А голодомор в Поволжье, на Украине, Казахстане, по всему СССР? А как быть с гражданской войной, которая уже началась, и убивает брат - брата, сосед - соседа, сын - отца? Но самое печальное в том, что итог этого красного урагана, сносящего все на своем пути, ради, казалось бы, прекрасной цели – построения коммунизма, где все равны и счастливы, итог - разруха, обнищание, обнуление достигнутого, - в 92-м году сего века. Тысячи, миллионы жертв, напрасных жертв. Благими своими намерениями устилают большевики дорогу в ад!
Она замотала головой, не веря мне, и пролопотала:
- Ты помнишь подземный город? Какой там был порядок, и все трудились, и были счастливы и равны? Так вот теперь, в этом государстве, в моем государстве, мы хотим того же счастья и равенства!
Я осмотрел её заплаканное лицо:
- Азанет, Аза, ты пойми, что строй того города, каким он запечатлён в твоей голове, невозможен в нашем мире. Там, в силу молодости и неопытности общества - да. Здесь – это утопия. Поддерживать в балансе и равновесии человека с историей и амбициями - здесь можно лишь силой, а на любую силу найдётся большая. В этом ты могла убедиться в ходе революции. Поэтому подумай, Аза, и помоги мне сделать что-то, что может помешать большевизму встать у власти. И я думаю, что ты со временем поймёшь меня. Помоги мне, помоги спасти царя… ведь он основа государства, его закон...
Азанет вдруг подскочила, пробежались по комнате - глаза горят огнём:
- Ты не знаешь, так знай, его через несколько дней сюда привезут, и подумай, кто его везёт? - я не знал. - Да, ты! Ты хотел его спасти, ты все построил так, чтобы в конце концов сделать это. Купил документы, выпросил санкции на его перевозку, обеспечил отходные пути... Но познакомившись с ним поближе, узнав, что он за человек, что он за правитель, отказался от этой затеи и довёз его лишь сюда, чтобы сдать нам на суд. Поэтому чтобы ты в будущем не сомневался, не делал оплошностей и не тратил понапрасну сил, я познакомлю тебя с царем. Не хотела я вашей встречи, но когда узнала в описании некого Я. - тебя...
Я опешил:
- Я везу царя?
Аза закатила глаза:
- Да! Ты! Но другой - ты, немного постарше... - затем отвернулась к окну, вздохнула и замолчала.
Может, задумалась над моими словами? А я подошёл сзади и обнял ее. Глупышка моя, ностальгирует по подземному городу, и ей ли не знать, что при первой же встряске, весь этот их коммунистический уклад, сложился как карточный домик? Хотя, может эта Азанет и не знает пока, ведь когда она появилась там вновь, на вид ей было около пятидесяти, а здесь двадцать восемь.
Мне не хотелось дознаваться в этом вопросе. В лицо ударил пряный аромат ее волос, и видел я ее трогательный затылок, и вся она такая легкая, дрожащая осинка, вздыхает от недавних рыданий судорожно, и трёт глаза словно ребенок. Я повернул ее и поцеловал нежно.
Взял на руки и отнёс на постель, а склонившись над ней податливой и страстной, прошептал:
- Я друг тебе, Азанет, и чтобы я не делал, все лишь во благо...
Она обвила меня ласково руками, ногами...
- Я не Азанет, я Аза...
Все дни, до приезда царя, мы не вылезали из постели, и было что-то знакомое в этой проснувшейся страсти, пробудившейся снова нежности и трепету друг над другом, в этой, едва сдерживаемой радости обладания. И я любовался ею обнаженной, спящей, и не в силах сдерживать чувственный порыв, будил, снова и снова окунаясь в нее, и не мог объять это пламя в полной мере.
И нет ничего: ни революции, ни войны, ни голода - только мы, а когда услышал от неё песню, что для меня была предзнаменованием расставания, все понял. Что-то нехорошее ждёт нас. Расставание... Но молчал, лишь стал ещё более требовательным в наслаждениях и своими поминутными ласками совсем не давал ей спать.
Наконец, доложили, что привезли царя с царицей. Азанет тут же оставила меня и пошла определять их в «доме особого назначения»: как окрестили дом Ипатьева - местного промышленника.
За всеми этими хлопотами, организацией охраны и их пребывания, строительством забора, совсем забылось её обещание сблизить меня с ним. А я ждал. Ждал и ревновал почему-то. Да, да, к самому себе - ведь я знал, что этот Я… ещё не уехал, и меня терзала ревность, и интерес посмотреть на него, на себя: каким я буду. А Азанет, дневала и ночевала в доме Ипатьева, где пребывала царская чета и тот самый Я..
В конце-концов, нервы мои не выдержали, и я пошёл туда сам.
Вечерело, пробуждалась природа - от кустов майские трели прилетевших птиц. Небо колышется тёмными красками, пахнет сочным цветом черемухи, далекими кострами и сырой землёй. На уклоне дороги белеет особняк. Он наполовину обнесён высоким забором, возле которого, под фонарем, толпятся люди. Я спрятался за раскрытые двери соседнего подъезда и в щелочку между петель стал смотреть на них. Здесь Азанет - по-военному одетая и усталость мелькает в её движениях, несколько незнакомых человек, двое знакомых, а один… на минуту, мне показалось, что я вижу фигуру Пришельца. Высокий, русоволосый, безбородый - я. Я, но мне лет тридцать пять.
Азанет что-то доказывает ему, и видно, что она в замешательстве, затем отправляет его. Перед прощанием, он её обнимает, и вроде как от неохоты расставаться, объятия эти замирают на время. Она хлопает его легонько ладошкой по спине, будто по-дружески, но от объятий не избавляется и вижу я, что очень не хочется ей, чтобы он уходил. Наконец он отлепляется, и фигура его исчезает в темноте.
Азанет смотрит вслед с неприкрытой усталостью и обречённостью. От компании отделяются два незнакомых мне человека и идут за ним. Зачем? Не знаю, да и не дали мне подумать. Из подъезда выскочила тётка в полотенце на голове, испугалась меня, закричала, и из-за этого моё убежище было раскрыто. Я выскочил оттуда, на ходу уверяя тётку, что ничего от неё не хочу и не ради какой-то Глашки здесь стою.
Азанет увидела меня, подошла будто натянутая пружина, зло схватила за руку и потащила к особняку:
- Ты хотел видеть царя? Что ж, любуйся! - она впихнула меня в дом, и с силой, свойственной лишь ей, потянула по лестнице вверх. Открыла дверь, лихо, с нажимом, и запихнула меня внутрь.
Ссылка на начало романа: