Российскому обывателю покажется нелепым судебный процесс, который длится 8 лет (международное следствие по делу боинга «Малайзийских авиалиний» началось сразу же после трагедии, в 2014-м году), и пожизненный приговор человеку, который находится вне досягаемости суда. Зачем, спросит он, тогда нужен этот дотошный сбор доказательств, исследование всех версий, в том числе и откровенно вброшенных? Как это может восстановить справедливость?
На самом деле, может. Так работает та культура, на которой, собственно, и стоит Европа (и на которой до недавнего времени стояла и Россия).
Вот, смотрите, у нас есть две ситуации, два полюса.
- С одной стороны, есть 8-летнее расследование, есть суд ужасного преступления с гибелью почти 300 человек рейса MH17, и есть в итоге приговор людям, которые в данный момент не могут быть наказаны (потому что скрываются в России, и Россия их не выдаст)
- А с другой стороны, у нас есть моментальная расправа над предателем в рядах российской частной военной кампании «Вагнера» — кувалдой без суда.
И многим в России кажется: вот это круто! Вот так надо вершить суд, скоро и справедливо! (Ведь у другой стороны итог как бы несправедливый получился — обвиненные так и не наказаны).
Но ведь именно тот полюс, в котором прошел этот скучный и скрупулезный 8-летний процесс, породил наиболее конкурентоспособную Западную цивилизацию, обеспечил ей экономическое и политическое лидерство.
В ней машина правосудия не может не заработать, если есть факт преступления, есть потерпевший, есть соответствующий иск.
Эта машина правосудия западной цивилизации не может сказать: знаете, тут замешаны люди из какой-то далекой северной и дикой страны, до которых мы никогда не доберемся, поэтому мы просто выбросим смерть наших граждан, осудим их в газетах и выплатим родственникам компенсации, давайте? Невозможно.
Все будет методично доводиться до конца.
Мы же видели, как эта же машина правосудия преследовала аргентинских диктаторов десятилетия спустя после того, как хунта пала. Ведь Пиночета, который, в общем-то, мирно уступил власть с определенными гарантиями для себя, не оставили в покое. Преследовали даже президента США Джорджа Буша — за тюрьму Гуантанамо, и это доставляло ему немалое беспокойство.
Поэтому ценность приговора по делу боинга MH17 велика. Она состоит в том, что
преступление не останется без правосудия — в той форме, в которой оно доступно на нынешний момент.
Русское моментальное возмездие нравится многим, но пожирает всех
Судьба осужденных этим международным судом в Гааге совершенно не завидна. И дело вовсе не в том, что они теперь не смогут поехать в Европу или в страны третьего мира.
А дело в том, что они могли бы больше прожить в рамках того западного правосудия, которое их преследуют, чем в рамках той правды, за которую они борются и на стороне которой теперь укрываются.
И не потому, что их может убить украинский противник (тут как пример — экс-глава ДНР Александр Захарченко, погибший в результате покушения), а потому, что в этом неправосудным пространстве и Гиркин, и его подельники могут просто исчезнуть гораздо раньше и без всяких понятий о состязательности, без права доказать свою правоту (и тут хороший пример — внезапная и обросшая конспирологией гибель Кирилла Стремоусова, зам губернатора пророссийской администрации Херсона, в ДТП накануне сдачи города ВСУ).
В России государство давно и очень успешно внушает людям: моментальная правда по понятиям о справедливости круче вот этой занудной процедуры правосудия. Тезис полностью выглядит так: у нас есть своя правда, поэтому у нас появляется право на возмездие в их неправедном мире.
Очень мало общего на этих полюсах двух систем.
Но общее находится очень быстро в тот момент, когда жертвой этого неправового возмездия становится кто-то из адептов Русской правды. Вот тогда он начинает быстро вспоминать: «А где же суд?!»
А остальные? Большинству россиян быстрая правда нравится больше занудного правосудия, к сожалению. И это — часть какого-то коллективного программного обеспечения.
Еще пример. Вот, был в истории такой московский митрополит Филипп, который противостоял Грозному и был убит. Он по сути — герой, который правду в глаза сказал жестокому царю, и даже канонизирован церковью! Как вы думаете, кто в глазах современного русского человека, а мы ведь все такие православные, кто круче? Конечно, Грозный! А митрополит — забыт.
Этот кейс довольно много говорит о коллективных взглядах наших граждан на правосудие, взглядах на то, кто является носителем правды. Потому что эта правда все равно делегируется исполнительной власти, и,
не сдержанная правосудием, такая власть присваивает себе эту самую правду.
...И о кувалдах «Средневековья XX века»
Теперь что касается этой жуткой, людоедской расправы вагнеровцев над вагнеровцем.
- Она, конечно, представляет собой противоположный полюс Гаагскому международному суду по делу «боинга».
- Она про то, что «тут у нас с предателями разговор короткий».
- И это, конечно, свидетельство феодального характера российской системы.
Мы видим, что внутри российской государственной системы есть капсулы отдельного суверенитета для «фаворитов». Раньше среди «силовиков»-фаворитов был только Кадыров. А теперь там точно есть и Пригожин со своей ЧВК Вагнера. Между ними и властью — классические отношения средневекового сюзерена и вассала. Лояльность территории держится на личных отношениях, и
вассал получает право суда внутри своей «капсулы». Вот он там творит этот суд и творит. А у суверена есть право быть недовольным этим вассалом и уничтожить его в нужный момент.
Поэтому никакая крутизна Пригожина и его неподотчетность никому, кроме Путина, в действиях внутри своей «капсулы» никак не обеспечивает его собственную безопасность.
Точно так же, как полная преданность Сталину и абсолютная власть Ежова в НКВД никак не обеспечили безопасность самого Ежова, который был уничтожен своим сувереном ровно в такой же феодальной манере.
Я часто говорю о «феодальной» системе отношений с властью в России, хотя гораздо более привычно говорить о корпоративном государстве. Но это — примерно одно и то же. В начале XX века в огромной моде были теории корпоративного государства, которое должно состоять из профессиональных сообществ, а они вправе внутри себя сами определять, что хорошо, что плохо — по своим законам. Главное, чтобы они были суперлояльны. И все консервативные диктатуры Европы, ну, скажем, модель государства Муссолини, были устроены таким образом. Корпоративное государство в каком-то смысле — это современный вариант вот этого Средневековья, «Средневековье XX века».
Мы внимательно читаем комментарии к постам в дзен и безжалостно баним за оскорбления. Добро пожаловать в обсуждение, друзья.