…Соседка по парте, Оленька Круглова, была стервой отменной: ябеда и вредина, она пакостила в классе всем. Правду сказать, в том, что она однажды сделалась такой, она была не виновата. Обладая плюгавенькой, а не яркой, не приятной как у остальных девочек внешностью, она тоже хотела нравиться мальчикам, но не нравилась, и, желая завести себе парня, не брезговала ничем. Сначала она пыталась завоевать их симпатию вполне проверенными и «гуманными», как говорила её мама, способами: она щедро угощала их жвачками и сушёной воблой, которой родня торговала на рынке, дарила небольшие, но стоящие подарки, приглашала в кафе, в кино, на чаепитие к себе домой. И они не отказывались. Они приходили целой компанией, съедали всё до крошки, забирали заботливо приготовленные для них подарки, а затем зло насмехались над её добротой и таким понятным желанием произвести впечатление. Мама жалела её, старалась подбодрить, учила жизни: «Запомни, детка: все мужики одинаковые - твоё жрут, за твой счёт живут и тебе же потом в душу и серут. Их ни любить, ни уважать нельзя. Так только, иногда, под настроение, для своего удовольствия, иного «бандерлога» приласкать и можно... Живи и не заморачивайся. Не трать на этих шакалов силы и нервы - они того не стоят...» Однако не заморачиваться Оленька не хотела. И изменив тактику, она таки устроила одноклассникам «весёлую» жизнь. Особенно доставалось Антону Арбузову. Хм... Как главному в её жизни «шакалу»...
Он терпел. Долго.
…На одной из перемен, Оленька, очередной «шутки» ради, налила ему в портфель клея.
Она стояла рядом, теребила жидкие свои волосики, наслаждалась ошеломлённым видом обидчика. Парнишка едва не плакал.
– Зачем ты это сделала?!
– Я?! - Оленька искусно изобразила на лице невинность, затопала ногами, заверещала - Ты видел, чтобы это я делала?! Видел?! Ты докажи, попробуй, сначала!
Арбузов не стал «пробовать», а молча, с размаха, въехал ей кулаком в лицо. Девочка отлетела к доске, опрокинулась на спину. Антон подошёл, угрожающе наклонился к окровавленной физиономии.
– Если я тебя, гниду, ещё хоть раз рядом с собой увижу, я тебя...
Он поднял кулак, замахнулся. Круглова в ужасе заорала, бросилась из класса.
…Директор школы была возмущена вполне искренне. Она оглядывалась на робких, расстроенных таким происшествием, Арбузовых, Оленьку, её родню, суровых членов родительского комитета, толпу одноклассников хулигана, на самого драчуна, отчитывала, стыдила его. Парнишка хмурился, страдал, тёр о штаны потные ладони. В заключительной части собрания, когда настало время извиняться, он нервно вздохнул, залепетал
– Простите... Не знаю, что вообще тогда накатило. Не хотел. Честно.
Оленька, довольная, шмыгнула носом - ей было приятно его унижение.
Уже уходя, она, чувствуя себя победительницей, оглянулась на угрюмых мальчишек, скорчила им рожу, показала язык, мстительно бросила.
– Ну что, получили?!
Они опустили ресницы, сжали кулаки. Тёма вежливо посторонился, уступил ей дорогу, уставился вслед пустыми странно светлыми глазами…
...Он убил её через несколько лет, когда закончил школу. Мог бы, конечно, убить и раньше, но раньше были Лизинька и её мама...
* * *
Это не было местью. С его стороны это было жестокой жизненной необходимостью, - всё дело было в его болезни.
…Избиение одноклассницы имело для Тёминой проблемы со здоровьем неожиданное следствие - он... выздоровел. Первые признаки того, что болезнь отступает, он отметил для себя сразу, едва избитая школьница выскочила из класса. Вернувшись к себе за парту, Тёма вдруг обнаружил, что ему хорошо – постоянно болевшая, словно налитая свинцом голова сделалась неожиданно лёгкой, сознание - ясным. Он просто физически ощущал, как застоявшаяся кровь разливалась по телу, питала каждую клеточку измученного и истощённого организма, наполняла его невероятно приятной жизненной силой. В эту минуту он был похож на дерево, которое очнулось после долгой зимней спячки, заиграло живительными соками. Он сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эти почти забытые, здоровые, как у нормальных людей, ощущения. А главное, подсознание правильно отметило тогда, что счастливые в здоровье перемены случились в нем не просто так, а вследствие избиения девчонки.
…Наступила весна, май. Было солнечно и по-летнему тепло.
Школьный врач осмотрел его, сочувственно нахмурился, отпустил домой.
...Едва переставляя ноги, Тёма поднялся по лестнице, постоял, собираясь с силами перед дверью квартиры, с трудом открыл замок. Боясь срыгнуть, он не стал наклоняться, чтобы разуться, медленно потащился к себе в комнату. Неожиданно в глазах потемнело. Прогоняя дурноту, не давая ей прорваться, он зажал ладошкой рот, зажмурился, мелкой рысью побежал вперёд и неожиданно споткнулся, пребольно ударился об открытую дверь в комнату соседей. Потирая ушибленное место, Тёма обиженно всхлипнул, обернулся, чтобы ругнуться, и вдруг замер, где стоял. Вид комнаты поразил его: аккуратно прибранная, с белёсыми от солнца обоями и деревянными половицами, на которых лежали чисто выстиранные тонкие узкие дорожки, она походила сейчас на замечательную картину художника-импрессиониста. В ней было так много света, пространства, а ещё какого-то неописуемо-возвышенного настроения, что он не удержался, вытянул перед собой руку, пощупал прозрачный воздух. Высокие лёгкие портьеры то и дело надувались ветром, разлетались в стороны, трепетали, как паруса. На самом краю подоконника огромного во всю стену открытого окна на корточках сидела крохотная детская фигурка; она не шевелилась. Тёма осторожно подвинулся вперёд, ступил шаг, другой... А затем, распрямляясь, не отрывая взгляда от крохотного, в ореоле солнечных зайчиков силуэта, медленно пошёл к нему. Он шёл торжественно и как бы помимо своей воли. Это были невероятные ощущения, которые мальчик, проваливаясь в состояние болезненного транса, ещё успел отметить краешком ускользавшего сознания. Расстояние, которое его отделяло от окна, было небольшим - метров шесть, не больше, но Тёме казалось, что шёл он долго, почти целую вечность. Фигурка девочки, которую он не упускал из виду, приближалась, и он мог рассмотреть её уже во всех деталях. Малышка была худенькой, с кукольными ручками и ножками, тонкой шейкой и широкой, как тыковка, головкой. На ней было ярко-красное в горошек фланелевое платьице, а в косичках, собранных над ушками в маленькие розеточки, торчали два прозрачных зелёных бантика. Волосы крохи были светлыми, мягкими, непослушными, выбивались из причёски, как пух, делая её очень похожей на сошедшего с открытки умилительного няшку-амурчика. Тёма улыбнулся от счастья: девочка была замечательно трогательной, хорошенькой, а главное, она была именно той(!) девочкой, встречи с которой он так долго искал...
...После истории с избиением Оленьки Кругловой жизнь Тёмы изменилась, - он перестал болеть, стал лучше учиться. Его хвалили, ставили в пример остальным. Было приятно. Родители им гордились. Потом всё снова начало меняться. Опять появились хандра, тоска, уже знакомая болезненная слабость. Он делал над собой усилие, чтобы не поддаваться, но с каждым днём это удавалось всё хуже, болезнь наступала.
Вопрос о том, чем лечиться, перед ним уже не стоял. Проблема оказалась в другом. Едва приступив к осуществлению своих «оздоровительных мероприятий» - жестокому избиению сверстниц, - он вдруг обнаружил, что это не срабатывает. Поймав в переулке сначала одну, затем другую «пигалицу», и врезав им, «как следует», он не получил вожделенного облегчения - выздоровления не наступило. Однако засевшая в подсознании идея, что дело было именно в них, в «этих уродках», не оставляла, мучила его, пока неожиданно не трансформировалась в ясное представление одного наисущественнейшего в его «пунктике» момента. Чтобы выздороветь, ему необходимо было разбираться ни с любой, ни с первой попавшейся «гадиной», а с конкретной(!) «сукой», которая, без сомнения, находилась где-то близко, совсем рядом. Иногда он просто физически ощущал её присутствие. Вот только кто она?..
…Он слышал, как в кухне гремят посудой, переговариваются соседки; как Лизинькина мама, только на минутку отлучившаяся из комнаты, чтобы подогреть дочке кашку, что-то ответила на реплику бабы Зои, а потом сама, смеясь, стала рассказывать что-то весёлое. Было шумно, все женщины были заняты.
…Тёма достиг окна, протянул руку, коснулся крохотного плечика. Оно вздрогнуло, повернулось вместе с головкой.
Лизинька должно быть недавно опять плакала, так как её крохотное личико с живыми блестящими глазами, носом-пуговкой и распухшими от слёз губами было розовым и влажным.
Они с Тёмой ещё мгновение безмолвно рассматривали друг друга, когда Лизинька, пугаясь отсутствия рядом мамы и странного, будто блаженного, выражения лица соседского мальчика, который никогда прежде не заходил к ним в комнаты, стала кривиться в плаксивой гримасе. Её большие и мясистые, как у аквариумной рыбки губы, медленно растянулись, обнажили побитые кариесом молочные зубы и уже знакомую ненавистную пасть. Заверещать девочка не успела. Тёма, мгновенно впадая в состояние неконтролируемой ярости, затрясся, размахнулся, ударил её кулаком в лицо. Удар получился такой силы, что, вероятно, убил ребёнка прежде, чем его несчастное тело успело перекувырнуться, спикировать головой на асфальт.
Тёма не стал смотреть, куда оно упало, а как опытный преступник быстро огляделся - не видел ли его кто?, - отпрянул от окна, бросился бежать.
…Он опередил Лизинькину маму буквально на мгновение, - успел выскользнуть в безлюдный коридор, бесшумно, за доли секунды, открыть ключом собственную дверь, затаиться за ней. Он слышал, как женщина торопливо протопала в свою комнату, позвала дочку. Представляя, какой сейчас начнётся ор и, заранее пугаясь его, мальчик зажал ладонями уши, на цыпочках прокрался к своей кровати, лёг, укрылся с головой одеялом. В коммуналке начинался переполох.
...Не сразу сообразив, куда могла деться девочка, её сначала искали в чужих комнатах и в кладовках, выглядывали на лестничную клетку, подозревая, что она, шаля, могла сбежать. Никому и в голову не приходило, что Лизиньки больше нет, что она погибла... Страшный вопль с улицы заставил всех похолодеть…
* * *
…Смерть Лизиньки вернула его к жизни. Ему ещё никогда не было так хорошо. Даже, когда били Круглову. Тогда он выздоровел, сейчас - воскрес. После случившегося убийства он вырос, окреп, превратился из нескладного, отстающего в физическом развитии подростка, в юношу. Мать с любовью гладила его округлившиеся лопатки, попку, стройную спинку, не умея понять причины случившейся с ним всего за лето замечательной метаморфозы. Не могли объяснить его феномен и врачи. Они глубокомысленно хмурились, пожимали плечами, говорили о некой скрытой, возможно даже на «генетическом уровне» патологии, которую ему так счастливо удалось «перерасти». И Тёма не возражал: Лизинька действительно была патологией, а уж «генетической» ли, «педагогической» - не суть. Он много раз возвращался потом мыслями к этому судьбоносному в своей жизни моменту, как-то по-особенному отчётливо понимая, что успел вовремя. Не случись в его жизни такого счастливого с дрянной девчонкой поворота, и он умер бы вместо неё. Вот только каким образом жизнь и смерть совершенно чужой девочки оказались так жёстко привязаны к его собственным, ни он, ни даже самые продвинутые в своей науке специалисты понять не могли. Психиатры, с которыми он позже пытался консультироваться, отвергали такую связь категорически. Они говорили лишь о некоем невероятном в его случае совпадении. Он же, прочувствовав эту связь на собственной шкуре, утвердился в ней безоговорочно. Теперь Тёма знал, его болезнь - это чьё-то здоровье; его здоровье - чья-то большая личная трагедия. Чтобы жить, а тем более полноценно, не страдая, нужно убивать. И первое подтверждение своей «теории» он получил меньше чем через год в той же самой коммунальной квартире...
…Он наслаждался жизнью, как может наслаждаться ею еще недавно смертельно больной, но выздоровевший человек. Счастливо избежавший трагической развязки, он, в отличие от прочих, знал истинную цену благополучию, дорожил каждым его мгновением. Словно отрабатывая ниспосланные судьбой здоровье и талантливость, он прилежно учился, был заботливым сыном, замечательным товарищем. Знакомые и соседи любили его за тихий добрый нрав, интеллигентность, ставили в пример остальным. Тёме нравилось быть их кумиром.
Первые признаки очередного приступа нездоровья он воспринял, как катастрофу всей жизни, принялся искать пути исправления ситуации. Собственно, теперь он искал уже не «пути» (они, после расправы над Лизинькой, были ему известны), а новую жертву, которая, - он ощущал это почти физически, - опять появилась в его окружении. Его задачей было вычислить эту «тварь» и забить, так как именно она являлась причиной его несчастья. Только устранив, вырвав из жизни этот очередной человеческий «карбункул», он сумеет восстановиться.
…Он очень сильно изменился внешне. Его странная болезнь не истощила его, наоборот, сделала привлекательным, как из дорогого рекламного проспекта, красавцем. Теперь он манил к себе людей с невероятной силой. И они, очарованные его блистательной внешностью, умом и невероятным обаянием, тянулись к нему, как бабочки к открытому огню, даже не подозревая, что, в сущности, так оно и было... Он же, как хитрый паук, раскинув сети, сидел в замаскированной под «харизму» засаде, ловил их, отыскивая среди них ту единственную, которая и была ему нужна...
Охотился, впрочем, он недолго...
…Лизинькина мама вышла из уборной, с трудом поковыляла в кухню. Бледное, с заострившимися чертами лицо, выражало лень, усталость, отвращение ко всему. Последние месяцы беременности она ходила плохо. Поздний токсикоз мучил её, изматывал тошнотой.
...Дядя Коля смотрел ей в след злыми ненавидящими глазами. Потом, брезгливо морщась на её огромный живот, мерзкую, в раскоряку походку, неряшливый халат, оглянулся на опять случившегося рядом Тёму.
– Ну вот, брат, и закончилось наша спокойная жизнь... - Старик кивнул на кухню, где уже скрылась расплывшаяся фигура. - Видел? Эта тварь опять беременная...
– И что?.. - Тёма его не понял.
– А то, что родит эта сука через месяц на нашу голову ещё одну свою «лизиньку», натерпимся тогда, помянёшь моё слово. Вот, блядь, уродка. - Мужик в страшном расстройстве покачал головой - Только трахаться и придурков рожать умеет. Ну что ты будешь делать… Крыса. Погибели на неё нет. Веришь, Тёмка, если бы можно было, убил бы тварь, не задумываясь! Задавил бы вот этими самыми руками!
Лизинькина мама вернулась из кухни и, держась за спину, с кислым лицом, вперевалку, поплелась к себе в комнату. Дядя Коля проводил её ненавидящим взглядом, плаксиво простонал.
– Чтоб ты сдохла, чтоб тебя машина переехала! - Он оглянулся на стоявшего с бледным лицом, что-то соображавшего Тёму – А, может, киллера наймём, а?.. Ты как на это смотришь?.. Сбросимся всей квартирой по сотке, и закажем... Пусть поймает паскуду где-нибудь в подворотне... Ведь загнёмся же все, когда она родит, ей-богу...
Старик полез в карман за куревом, стал нервно разминать сигарету.
– Не знаю, как ты, а я ещё одну её «лизиньку» не переживу...
Тёма ничего не ответил, ушёл в комнату.
…Он убил её через несколько дней уже опробованным способом.
…Женщина примостилась на коленях на подоконнике, неосторожно тянулась к ветке за окном. Она захватила её, притянула к себе, стала пилить ножом. Тихий шорох крадущихся за спиной шагов заставил её оглянуться.
– Ах, это ты, Тёмушка... А я вот обрезкой занимаюсь. Дерево разрослось так, что окно уже не закрывается.
И, вернувшись к своей работе, быстро обломила, бросила вниз ещё несколько зелёных побегов, спросила.
– Ты чего пришёл? Нужно что?
Он не ответил. Женщина машинально оглянулась и вдруг замерла: странное, как у умалишённого, выражение лица поразило её. Пугаясь и этого выражения, и молчания, и неестественно светлых глаз, беременная заискивающе залепетала.
– Тёма, ты чего?.. Тебе плохо? Тебе по...
Мощный короткий фук в голову опрокинул её на спину. Так же как Лизинька мгновенно погибнув, несчастная некрасиво раскинула руки, перекувырнулась через голову, как большая тряпичная кукла беззвучно полетела вверх ногами на асфальт.
(продолжение следует...)