На песчаном откосе навзничь, положив большую свою светло-русую голову на закинутые руки, и синими, как это небо над Волгой, глазами, лежал парнишка, богатырского телосложения и смотрел вверх. Он тихо- тихо что-то напевал. К нему подошёл его напарник. Они были с одной деревни и приехали на Волгу, чтоб заработать деньжат. Степан своим приходом спугнул песню. Матвей, заслышав шаги, приподнялся, сел, обхватив согнутые в коленях ноги.
— Ты всё песни играешь?
-Играю. Да думку думаю. Есть у меня мечта одна. Вернусь в деревню, куплю немного земли и посажу сад, такой, какой был у нас на Полтавщине. Чтоб было в том саду всё: яблони, вишни, тёрн, сливы, смородина, крыжовник, малина. Буду возить яблоки да ягоды в город, продавать жирным купчихам, а на вырученные деньги покупать хлеб. Понял? Женюсь я… знаешь, Степка, на ком? Такая девчонка есть!
-Да, конечно, знаю я твою печаль. Ульянка! Дивчина гарна. Ни одному тебе она сердце разрывает. Да вот только батька её не отдаст за тебя. Мы же с тобой бедные. А им то надо зажиточных.
Степан говорил все это, не глядя на Матвея, а когда глянул и осекся. Матвей лежал бледный, с плотно сжатыми губами. И Степан стал говорить по другому, чтоб успокоить друга.
-А кто его знает, может, и отдаст. Он не такой зверюга, как, скажем, Гурей Савичев. Помягче маленько. Да и ты теперь при деньгах… Небольших, но всё же при деньгах. Хозяином будешь. И я помогу тебе. Сам пойду за свата. От меня ни один пёс не отобьётся.
Матвей открыл глаза и улыбнулся, представив друга сватом. Но потом нахмурился:
-Не уговаривай меня, Степушка. Сам знаю, что не отдаст добром. Но ведь я же упрямый! — вдруг закричал Матвей. — Понимаешь, упрямый. Если что вбил себе в голову, не отступлюсь! Я им покажу всем. Вот увидишь. Ульянка будет моя!
Матвей сдружился со Степаном после того как он, ещё мальчишкой, с матерью с Полтавщины переехали на Волгу и обосновались в деревушке. Степан был подкинут своей матерью, по нечаянности родившей его в девках. Вырос он у чужих людей, затем скитался бог знает где. В Савинке объявился восемнадцати лет от роду, женился на одинокой Марфушке, которая была старше его на целых семь лет и с которой что-то не ладилось у Степана. Видать, не от хорошей семейной жизни подался он на Волгу.А сам Степан был любителем пошутить, приврать и выпить. Но это не мешало непьющему Матвею с ним дружить. С тех пор они вместе.
-Я с тобой, Матвей, домой поеду. Авось получится с Марфушей помириться. Хватит, погнул спину на купцов. Надоело, устал я.
Деревня Савинка когда то насчитывала от силы дворов десять. А теперь разрослась до пятисот. Как-то само собой получилось, что во главе нового поселения, его некоронованным владыкой и ревностным хранителем обычаев стал старик Григорий Савичев, прадед нынешнего Гурея Савичева.
В молодости Григорий был смуглый, с чёрными глазами, вполне симпатичный парень. А вот к старости зарос. Он не брил свою бороду наверно лет тридцать. Она была у него густая, большая и с годами начала появляться седина. Над глазами нависали такие же большие брови и глаз почти не видно было. И только длинный его нос торчал из этих дебрей. Он все лето ходил босиком, от чего его ноги были похожи на слоновьи.
Все сыновья, внуки и правнуки были в Савичева-старшего. Густая бурая волосня, угрюмые, неопределённого цвета глазки, и все прочие черты Савичевского обличья повторялись из поколения в поколение. У Савичевого-старшего рождались только сыновья. Ходили, впрочем, слухи, что были и дочери, но Савичев дочерей не любил и топил их в омуте, за деревней, как слепых котят, едва они появлялись на свет божий. Дочери — плохие хранители фамилии, да и хлопотно с ними, с дочерями, лучше уж их туда, в омут. Власть так же передавалась из поколения в поколения. Вот теперь Гурей был здесь полновластным хозяином.
Без согласия Гурея никто не имел права поселиться в Савинке, а ежели кто и рискнул бы сделать это, то скорехонько очутился бы в омуте, в том самом, где топились новорождённых девочки или поломал бы себе шею.
Именно такую участь прочили и Матвею, когда он выкупил у помещика Склярова землю. Но выкупил её без ведома Гурея и с неслыханной дерзостью начал выкорчёвывать деревья.
Но проходили дни, пустое поле по левому берегу реки продолжало увеличиваться, а парня никто не трогал.
— Не иначе как святой, коль сам Гурей не поднял на него своей окаянной руки! — решила тогда Сорока, местная сплетница, которая все и про всех знала. Звали то её Глаша, но имени её никто не помнил, потому как прозвище Сорока крепко прилепилось к ней на всю жизнь.
Ульянка, проходившая через плотину, невольно задержалась при виде светло-русого парня. Случилось с ней такое первый раз в жизни, и она не могла понять, что же это, как же это, что же теперь будет с нею. Девушке было и радостно, и страшно, и немножко стыдно, будто она сделала что-то тайное, запрещённое для семнадцатилетней девчонки.
Прибежав домой, она не могла совладать со своим сердцем, которое так учащено билось. Парень не выходил у неё из головы. И спустя некоторое время она решила ещё раз прогуляться до плотины и хоть издалека посмотреть на этого богатыря с русыми волосами.
А отец посмотрел на дочь с недоумением, когда она опять собралась туда, откуда только что вернулась и вдруг увидел, что она уже совсем-совсем взрослая.
«Девка!» — подумал он с неприязненным удивлением и поморщился. Им тотчас же овладело ревнивое, враждебное чувство к тому пока что неизвестному человеку, который придёт однажды в его дом, в тот самый дом, где он, Панкрат, царь и бог. Придёт, возьмёт Ульку и уведёт с собой. И Панкрат Силантьич останется один в своём большом новом доме, со всем своим крепко замешенным хозяйством. И что будет, это неотвратимо, как старость, как смерть.
Он и раньше это знал, но не думал, что это произойдёт так скоро и сделать он ничего не сможет. Единственное, что постарается сделать, так это отдать её в хорошие руки.
Ульяна украдкой наблюдала за парнем.
А светло-русый и вообще весь какой-то светлый, с весёлыми и добрыми, тоже светлыми, глазами, высокий, чуть-чуть сутулившийся, человек, напевая что-то себе под нос, один, без чьей-либо помощи, рубил и выкорчёвывал дубы, осины и вязы. Лошади у него не было, и срубленные деревья он оттаскивал сам и складывал в кучу. Уже семь потов с него сбежало, а он все работал. Ульянке казалось, что у этого богатыря сила никогда не иссякнет. А какой он слаженный, все при нем, сердце так и заходилось от одной только мысли, что он может быть женатым. Ульяна уже была в него влюблена окончательно и бесповоротно.