Лето. Беззаботные дни, залитые солнцем. Друзья и подружки, восторг от самого себя и беспричинная детская радость, которая уже никогда не вернется. Память хранит воспоминания о веселом летнем лагере, словно моментальные снимки, вклеенные в огромный фотоальбом. Но есть среди них такие, которые хочется вырвать, скомкать, сжечь. Уничтожить. Увы – это невозможно.
ЧУНЬКА, СТЕПНАЯ ВЕДЬМА
* * *
Со стороны можно решить: дети играют.
Они несутся по дорожкам летнего лагеря оживленной стайкой, что-то выкрикивая на ходу, с разгоряченными, радостными лицами.
Только самый искушенный наблюдатель, заметив, кто бежит впереди всех в этой ватаге ребятни, сделал бы правильный вывод. Не играют они, а гонят чужака. Защищают, зверята, территорию охоты и правила стаи. И зубами блестят не от радости.
– Чунька!
– Чунька-колода! – выкрикивала ребятня, подгоняя жертву.
Особенно исступленно действовала самая мелкая в их группе – светленькая, дистрофичного склада шестилетка. Вместо обоих передних резцов у нее во рту зияли два влажных провала, две темные пещерки в обрамлении остреньких, как у котенка, клыков. Детская рожица и взрослая ярость – она напоминала взбесившуюся фею Динь-Динь.
– Катька, зараза, стой! Куда? – кричала ей высокая тонконогая блондинка с надменным лицом – 13-летняя старшая сестра ее, Маша Зварова. – Стой, я сказала!
Но тощая малютка не слушала. Она с упоением неслась впереди всех, высоко вскидывая расцарапанные голенастые коленки, выкрикивая звонким осиным голоском, словно и впрямь жало всаживая в жертву:
– Чунька! Чунька-колода! Трусы обоссала!
Катька задыхалась от восторга, и ее маленькое злое сердечко трепетало в груди, словно крылья воробушка на ветру.
* * *
Это была ужасная ошибка – пытаться им понравиться. Собственную природу не одолеть. «Выше головы не прыгнешь», – твердила ей когда-то бабушка.
Ведь ясно же: они слишком разные – она и эти дети.
Она надеялась, что, если подстраиваться под все их глупости, смеяться, как они, говорить привычными для них словами, совершать те же ошибки – они снизойдут и примут ее в свой круг. Прибиться к кому-то, изображать что-то, чем не являешься, – единственный дар, доставшийся ей от предков.
Но, оказывается, использовать его можно только с одной целью. И никак иначе.
* * *
Придерживая на голове тюрбан из мокрого полотенца, Маша Зварова открыла дверь девчоночьей палаты 3-го отряда. Все были еще на купании, и она никого не встретила в коридоре пустого корпуса.
Поэтому, увидав у своей кровати в углу чью-то сгорбленную фигуру, вздрогнула и отшатнулась. На мгновение ей представилось, что там сидит гигантский, раздутый от крови клещ и, противно перебирая лапками, старается закопаться поглубже в тень, присосаться к ней, спрятаться в чреве мрака. Ахнув, Маша выпустила ручку, и дверь стукнула, закрываясь. Существо испуганно дернулось, выпало из темноты, скукожилось, и… все сразу встало на свои места.
– Ты?! Что ты тут делаешь? – воскликнула Маша, непроизвольно морща носик. Еще неизвестно, кого приятнее было б тут застать – настоящего гигантского клеща или ЭТУ, мелькнула у Маши мысль.
На корточках перед ее кроватью сидела Надя Солдатова. Она повернула голову, смахнула с лица белесые сосульки волос и уставилась на Машу стеклянными глазами.
«До чего ж противно пробор у нее отсвечивает розовым! Как у дешевой китайской куклы. Или у поросенка», – подумала Маша. Голубоватые прожилки на висках Нади Солдатовой то вздувались, то опадали, то мелко подрагивали, и это казалось отвратительным. Но еще хуже чувствовать на лице этот беспокойный, вечно ищущий, липкий взгляд.
Надя была сирота из детского дома. В летний лагерь отдыха она попала случайно, по милости какой-то благотворительной программы депутата из области.
Уже одним этим Надя сильно отличалась от остальных детей в отряде.
– Что ты тут делаешь? – раскручивая и снимая с головы полотенце, спросила Маша.
Надя раскрыла ладонь и, вытянув ее перед собой, показала комочек ваты с прилипшим пластырем телесного цвета.
– Вот. Нашла тут.
На грязноватой ватке темнело бурое пятно – запекшаяся кровь.
«Антон! Ногу на футболе вчера поранил. В медпункте ему пластырь налепили. А вечером он к нам в окно лазил и, наверное, нечаянно содрал», – догадалась Маша.
Ее раздражало тупое внимание, с каким Надя Солдатова разглядывала окровавленную ватку. И чего высматривает, брезгливо поморщилась Маша.
– Нашла – так выбрось! – велела она Наде. – Что расселась тут?! Напугала меня.
Надя взглянула на Машу исподлобья.
– А я для приворота возьму. Тут ведь кровь. У меня бабушка ведьма была. Всему меня научила. Я знаю, тебе Антон нравится. Хочешь, сделаю приворот на крови – и станет этот Антон бегать за тобой, как собачонка? А? Хочешь? – налепливая слово на слово, будто куличики из мокрого песка, пролепетала Надя. Голос у нее был слишком детский для ее возраста. Всякому, кто с ней разговаривал, казалось, будто она нарочно сюсюкает, поддразнивая собеседника.
– Приворот?! – воскликнула Маша. – Что это за чушь? Я в привороты не верю!
– А! – сказала Надя и склонила голову набок так низко, что правое ухо почти коснулось плеча. – Ну, тогда я себе его заберу.
– Что заберешь?
– Антона, – не моргнув глазом, ответила Надя.
– У тебя что, крыша поехала?
– А то чего он за тобой бегать будет? – как бы рассуждая сама с собой, сказала Надя. – Пусть за мной бегает. Правильно? Раз он тебе не нужен, – повертев в пальцах окровавленную ватку, добавила она. – Или нужен? А? Ты только попроси.
– Дура! – сказала Маша. Внутри у нее все кипело, но она еще старалась сохранять спокойствие. Задерживала дыхание, как опытный пловец, чтобы не нырнуть, не захлебнуться в солено-горькой волне ненависти. – Никакая ты не ведьма. Просто дура.
– Да? – сказала Надя. – А я столько про всех всего знаю. Вот, например, кое-кто Антону глазки строил… А потом с Максом… в раздевалке…
– Так ты еще и шпионишь?!
Маша покраснела, уперла руки в бока – и себя поддержать, и занять как-то эти руки, а то они уже сильно зачесались…
– Только попробуй про меня сплетни распускать!
Надя отвернулась со скучающим видом.
– Я тебя предупреждаю. Смотри! Если что, я тебе…
Не удержавшись, Маша шагнула вперед.
Вскинув голову, Надя бросила на соперницу один жгучий взгляд – и сделала такое испуганное и жалкое, плачущее лицо, что Маша тут же отступила, шарахнулась назад, к двери.
Новоявленная «ведьма» вскочила, зажав свою находку в кулаке, улыбнулась и вприпрыжку, как маленькая, поскакала на улицу.
Маша осталась одна. Щеки у нее горели от злости и стыда. До сих пор ей ни разу не приходилось так остро чувствовать свое бессилие. И из-за кого? Из-за ЭТОЙ?!
– Гадина. Ведьма! – пробормотала Маша.
Вспомнив, как уверенно Надя говорила о привороте, Маша содрогнулась. «Привороты? Ведьмы? Чушь! Бред. Ерунда это все!» – сердилась она.
Но что-то шевельнулось в ее душе темное и малопонятное, бесформенное, словно червяк, засыпанный землей.
* * *
Какими же смешными они выглядели, когда, собравшись вместе после отбоя, пытались запугать друг друга своими детскими байками! Жаль, она не сразу догадалась, зачем они это делают. А ведь все было шито белыми нитками, выставлено грубо и напоказ, как прыщи на сальной физиономии. Она-то считала их чистыми, не способными на притворство. Но, оказывается, люди такие же обманщики, как и она сама. Только их вранье прячется куда глубже, чем ее.
* * *
Узнав случайно, что вожатых вечером вызывают на большое совещание к начальнику лагеря, компания из третьего отряда договорилась собраться в незапертой душевой, чтобы рассказывать страшилки. К ним прибилась и Катька-заноза, сестра Маши. Она всегда вертелась рядом со старшими и при всякой возможности сбегала из своего отряда к сестре.
Устроились прямо на сухом кафельном полу, рассевшись кружком вокруг зажженной свечи в стеклянной банке. От крохотного, пляшущего по лицам огонька тьма в углах выглядела и гуще, и мрачнее. Черные тени состарили лица и, казалось, не 12-, а 120-летние собрались тут в круг, чтобы поворожить.
Первым вызвался Сашок – мелкий курносый крепыш с быстрыми мышиными глазками. Свою историю он наверняка где-то вычитал, потому что не мялся и не сбивался, рассказывая хрипловатым театральным шепотом:
– Раз в году, в самую середину лета, из Сальских степей начинает дуть суховей. Старики говорят: это черти преисподнюю проветривают, поэтому воздух паленым воняет. Такой ветер называется «чамра», «рваная шапка». Ветер-убийца. Он настолько горячий, что люди от него задыхаются, сознание теряют, а то и умирают, кто послабей.
Но в високосный год, когда этот ветер больше всего смертей наметает, случается чудо: в самую жаркую ночь, ровно в двенадцать, все вдруг стихнет, и при полном безветрии на башнях Астраханского кремля поворачиваются флюгера – сами по себе. Скрип-скрип-скрип… И на кого они укажут своими стрелочками, того в этот год… ЧЕРТИ УНЕСУТ!!!
Выкрикнув последнюю фразу, Сашок схватил Жанку Семенкову, сидящую рядом с ним, за коленку – она заорала от неожиданности, переполошив всех: Катька взвизгнула, вскрикнули, не удержавшись, Маша, Талгат, Вадим и Оля Пономарева. Даже Антон дернулся, но тут же заругался на Сашка злым баском:
– Придурок! Хочешь, чтоб весь лагерь сюда сбежался? Дебил! Чтоб тебя самого черти унесли!
– А что я-то? – пожимая плечами, забубнил Сашок.
Антон показал ему кулак, чтоб тот заткнулся, и прикрикнул на остальных:
– А ну ша всем!
Посмеиваясь и поругивая шепотом Сашка, все постепенно угомонились – только сердитое Катькино сопение нарушало тишину.
– Мне один парень рассказывал, Жаныш его зовут – он в этом году не приехал, а так вообще каждый год на первую смену в лагере торчит, – понизив голос, заговорил Талгат. – В общем, ему пацаны сказали, что в абрикосовом саду, который у нас за территорией, живет ведьма. В норе, под землей. Прислуживают ей карлики – маленькие, кривоногие и такие волосатые, что их от собаки в темноте не отличишь. Если им попадешься – или со страху помрешь, или голову отгрызут, у них зубы как у крыс.
Кто-то фыркнул и обидно засмеялся. Талгат лицемерно вздохнул, опустив глаза.
– Да-да! Вот Жаныш тоже посмеялся. А потом его приятель уговорил пойти и проверить это дело. И, короче, в тихий час они выбрались за территорию, пока вожатые спали. Ну и пошли. Хотели заодно абрикосов набрать. Шли, шли… Пришли в сад, идут, смотрят, где абрикосов погуще. И вдруг попалась им нора в земле. Они подошли, заглянули… А там кто-то внизу топором машет. Мелкий, горбатый. Услышал их, обернулся… И зарычал, как собака!
– Так, может, то и была собака? – спросил Вадик.
– С топором-то?! – воскликнул Талгат и покрутил пальцем у виска. – Короче, они как увидели это – ноги в руки и тикать, только пятки сверкают. С тех пор никто из пацанов туда не ходит. Поганое место.
– Вай-вай-вай! – передразнил Талгата Антон, и все засмеялись. И Маша тоже. Антон как бы невзначай положил руку ей на плечо, и она не оттолкнула его и не отодвинулась.
– Э-э! Тихо всем! – напомнил Сашок. – Давай, Вадик, твой черед.
– А я че? Я ниче такого не знаю. Слышал, где-то здесь есть змеиная горка – там одни змеи сидят на лысом месте, на солнышке греются. Ни птицы, ни ящерицы, ни собаки туда не суются, – прошептал Вадик.
– Так, а какой идиот туда сунется, раз там одни змеи? – заметил Антон. – Фигня! Давай, кто следующий?
– Мне двоюродный брат рассказывал, – сказала Оля Пономарева, отпихнув в очередной раз руку Талгата, которую тот все приноравливался положить ей на плечо, – что в его деревне жила лет десять назад бабка. Все ужасно ее боялись. А когда она померла, обрадовались, потому что считали, что она ведьма.
Только рано радовались. Родственники бабкин дом продали одной молодой семье. Прожили они там примерно с год – у них ребенок умер. Муж запил и как-то по пьяному делу жену зарезал. Его посадили. Дом опять продали. Въехала новая семья – пять человек.
Но тоже они все умерли, один за другим. Дети от болезни какой-то, у отца их сердце не выдержало. А мать последней с горя повесилась. Собрались тогда люди со всего этого села и решили дом ведьмин разобрать, чтоб никто там больше не жил.
Пригнали трактор, сломали стены, а как пол подняли, оказалось, что дом стоял на четырех детских гробах – по гробу на каждый угол.
Катька пискнула и полезла к сестре на руки, отпихивая от Маши Антона. У Маши, однако, были другие планы, и она Катьку на коленки к себе не пустила.
– Эй, отвали! Сиди где сидела.
Катька разозлилась, отползла в сторону и забилась в угол – страдать, кидая сердитые обиженные взгляды на сестру.
А из мрака раздался голос:
– Когда еще мама жива была…
Все вздрогнули. Они и не подозревали о присутствии еще одного, незваного участника сборища – Нади Солдатовой: оказалось, она тоже была здесь, сидела тихо в самом дальнем углу, куда не заглядывало пламя свечи. Она заговорила, ничуть не смущаясь:
– Мама рассказывала мне когда-то… А ей – ее мама. Это давно было, еще до войны. В здешних краях засуха случилась, все голодали. Особенно деревенские, которые победнее, с большими семьями. Хлеба на селе не стало. Старики поумирали. Кто мог, уходили в город на заработки. Чтоб хоть там перебиться, чем можно. Одни мамки с детьми дома оставались. На огородах работать некому, скотину пасти некому. С детьми маленькими тоже некому сидеть. И тогда явилась откуда-то из степи пришлая девочка – на вид обычная, только одежонка рваная, старая. И чумазая очень. Ее из-за этого и прозвали Чунькой.
Сказала Чунька людям в селе, что она сирота, одна на всем свете осталась. Родители у нее умерли, идти ей некуда. Ну, они пожалели ее – взяли в няньки, с чужими детьми сидеть. За работу кормили.
Поначалу все вроде хорошо было. Но только голодно. Никогда эта Чунька у людей досыта не ела – своим отдавали последнее, а ей уж – что придется.
И вот во всех домах, где она в няньках бывала, стали детки пропадать. Говорили сначала, что какая-то старуха-людоедка по дворам шастает, выслеживает, где детишки маленькие есть, и крадет их потом по ночам. Некоторых мамаш заподозрили, что они сами своих младенцев зарезали, чтоб себя и старших детей прокормить.
Но был там в деревне один парень… Пошел он как-то ночью к своей подружке и случайно заметил, что Чунька младенца из хаты выносит. Она думала, никто ее не видит, а он за ней следил как раз. Чунька перекинулась свиньей-веприцей, встала над дитем, ручку надкусила и давай кровь пить.
Парень увидел это – заорал, всю деревню на ноги поднял. А Чунька младенца схватила и бежать. Деревенские за ней кинулись в степь, но догнать не смогли – Чуньки и след простыл. Наткнулись только на какую-то старую трухлявую колоду, а возле нее окровавленные пеленки. И больше ничего.
Так и вернулись несолоно хлебавши по домам. А Чунька-колода встала себе, отряхнулась и дальше по степи побежала. Она ведь не простая ведьма, а оборотень. Когда возле дома ночью что-то шуршит – это Чунька землю носом роет. Ее так просто не увидишь…
– Мааашаааа! – Из угла, где сидела Катька, донеслось тихое подвывание. Никто не откликнулся, не шевельнулся. Все сидели, замерев, прижавшись друг к другу, вслушиваясь в тихий говор Нади Солдатовой. Несговорчивая Оля сама придвинулась ближе к Талгату и повисла у него на плече, схватив за руку.
– А как эту Чуньку можно увидеть? – спросил Сашок.
– Обычному человеку – никак, – ответила Надя. – Вы все целыми днями можете мимо по двору ходить и хоть спотыкаться об нее. А она будет себе лежать на самом видном месте – и никто даже не подумает, что какой-нибудь березовый чурбачок, который под окошком месяц валяется, – веприца-оборотень. Зато ночью она встанет, прокрадется в дом и… Ам!
Тишину взорвал визг и дикое, истеричное рыдание. Свеча потухла. Все вскочили и заметались в темноте, не понимая, кто где и что происходит. Антон быстрее других оказался возле выключателя и, наплевав на конспирацию, зажег свет.
С перепуганными лицами, щурясь после мрака, смотрели они друг на друга: что случилось? А потом Маша увидела: ее маленькая сестренка, зареванная и вся белая, вжалась в стену душевой и, закатив глаза от страху, сползает вниз – вот-вот свалится на пол.
Маша подбежала к ней, схватила за руку. На хилой Катькиной лапке белел большой полукруглый след от укуса человеческих зубов. Розовые шорты, которые были на девочке, потемнели: Катька обмочилась со страху.
А Надя Солдатова стояла рядом и улыбалась своей обычной заторможенной улыбкой.
– Дура! Сука! – выкрикнула Маша. – Это же ты?!..
– Да я пошутила, вы чего? – удивилась Надя.
Дело могло окончиться крупной разборкой, но в коридоре хлопнула входная дверь – вожатые вернулись с совещания у директора.
– Валим! – крикнул Сашок, и все разбежались по палатам.
* * *
– Вот дура! Это ж надо – быть такой дурой! – повторяла Оля Пономарева, пока они вместе с Машей собирали посуду со столов. День выдался тяжелым – третий отряд дежурил по пищеблоку. – И чему их там только учат, в этих детдомах?!
– Учат тому же, чему и нас. Только не воспитывают нормально, – сухо заметила Маша.
– Слушай, надо этой «Чуньке-колоде» отомстить. Как ты думаешь? – спросила Оля, плечом отодвинув с лица мокрую прядь волос. Маша не успела ответить.
– Эй, девчонки! – Хитрая мордочка Талгата высунулась из кухонной подсобки: – Идите, че покажу!
– Чего еще? – возмутилась Оля. – Слушай, Маш, по-моему, мы тут одни вкалываем! А мальчишки вообще балду пинают!
Но любопытство взяло свое.
Когда они увидели то, что лежало на разделочном столике за занавеской в кухне, план действий сложился у них сам собой.
* * *
Тихий час уже начался, а девочки третьего отряда все еще не лежали в своих кроватях.
– Это почему вы тут у меня гуляете? – возмутилась вожатая Флюра Михайловна, увидав девчонок, столпившихся у дверей второй палаты. – Тихий час для всех!
– Мы сейчас, сейчас идем, – загалдели девчонки, продолжая торчать перед дверью.
– Не сейчас, а сейчас же! – скомандовала Флюра и протянула руку к двери.
– Да мы идем уже, идем! – Оля Пономарева попыталась втиснуться и помешать вожатой, но Флюра отодвинула Олю и распахнула дверь палаты:
– А ну-ка, бегом все по койкам!
И сама вошла первая. И оцепенела. А потом раздался дикий вопль, который услышали на другом конце лагеря санитарки в медчасти и, обеспокоенные, переглянулись: показалось или правда?
– Что?! Что это такое?! – Флюра, вытаращив глаза, тыкала указательным пальцем в сторону одной из кроватей.
Там, привалившись спиной к стене, сидело существо с головой свиньи. Кто-то укутал его по горло в белую мантию из простыни, концы которой свисали до самого пола. Тупая ухмылка на морде, окровавленная пасть, провалившиеся пустые глазницы и жирные зеленые мухи, с наслаждением лобызающие бледно-розовую мертвую кожу, – эта картина любого могла напугать, застав врасплох.
Пережив первое мгновение ужаса, Флюра замолчала и с омерзением оглядела отвратительную фигуру. К простыне кто-то прикрепил записку из обычного тетрадочного листка в клеточку: «Чунька-колода!» – было написано там.
Вожатая сорвала простыню, и вся пугающая конструкция развалилась: свиная голова плюхнулась на пол, свернутые тючком матрас и подушка упали и развернулись. К плавающему в комнате сладковатому запаху мяса и крови добавился резкий запах мочи: кто-то щедро вылил немалое ее количество прямо в постель.
К дверям девчоночьей палаты на Флюрины вопли сбежался весь третий отряд. Молча, в изумлении, смотрели ребята на голову мертвой свиньи и окровавленные перепачканные простыни. Многие морщились и зажимали носы и рты.
– Что это все такое? – спросила Флюра, оглянувшись на своих подопечных.
– Это кровать Нади Солдатовой, – невинно округлив глазки, сказала Оля Пономарева.
Флюра спросила с нажимом:
– Кто?!
Никто не ответил. Вожатая стянула губы куриной гузкой и пригрозила:
– Имейте в виду, я приму меры! Сейчас же тут все убрать!
Растолкав тех, кто стоял в проходе, она выскочила из палаты с оскорбленным видом. Маша подошла к Наде Солдатовой, тупо глядящей перед собой, и пихнула ее в плечо:
– Ну, че встала-то, Чунька-колода? – сказала она. – Убирай давай свое дерьмо!
– Давай убирай! – повторила Оля.
Надя шагнула вперед и оглянулась. Среди взглядов, направленных на нее, были шокированные, изумленные, брезгливые, торжествующие, испуганные – но ни одного сочувствующего. Поэтому все разнообразие детских глаз слилось для нее в нечто неопределенно общее, напоминающее фасетчатые глаза насекомых, а выражаемые ими различные эмоции сложились в один, очень простой результат. Она ощутила его как удар.
– Чунька-колода, – услышала она, но не поняла, кто это сказал.
– Чунька-колода. Чунька-колода. Чунька…
Кто-то в толпе детей повторял эти слова, а остальные подхватывали. Тихий хор голосов превратился в гудение, а потом все пространство вокруг заколебалось, сделалось неуютным, настойчиво злым, с каждой минутой наливаясь силой и упругостью, выдавливая Надю из существующей реальности.
– Чунька-колода! – выкрикнул кто-то из мальчишек.
И Надя Солдатова не выдержала – подскочила к распахнутому окну, перемахнула через подоконник, спрыгнула вниз и побежала.
– Беги-беги! Чунька-колода! И не смей возвращаться. Бойкот ей! – вслед убегающей Наде крикнул Талгат. – Правильно?
– Правильно, – кивнула Оля Пономарева.
Всю вину за происшествие свалили на Надю Солдатову. Когда вожатая вернулась, ей объяснили, что странная детдомовская девочка с самого первого дня вела себя как-то… ненормально. Послушные дети убрали палату и тем самым заслужили снисходительное прощение.
А после полдника занялись объявленным бойкотом по-взрослому.
Они отыскивали Надю, где бы та ни пряталась от них, кричали, вспугивали, бросались в нее камнями, заставляя бежать и снова прятаться.
К компании из третьего отряда присоединились ребята из других отрядов и даже малышня – они бегали за Надей, сменяя друг друга, гоняли ее ватагой по всему лагерю, не давая покоя.
Голову мертвой свиньи вернули на кухню – повар собирался готовить из нее холодец на завтра.
* * *
И бабушка, и мама говорили: держись подальше от людей, ты ведь не представляешь, во что они могут превращать друг друга. Люди многое портят, побереги себя. А я не верила. Так всегда: пока не прочувствуешь на собственной шкуре… Но я хотя бы сдалась не сразу.
* * *
На закате группа бойкотирующих раскололась: большинство, утомившись бегать, ушли. Остались только самые упертые, и главная среди них – пигалица Катька.
Тощая малютка была счастлива отплатить большой девочке за издевку, за пережитый позор и вообще за все. За то, что старшие – старше и сильнее.
Маша пыталась, но не смогла остановить сестру и в конце концов махнула рукой, решив: сама угомонится. Устанет же она когда-нибудь? Все устают.
Но в девять вечера, когда третий отряд, закончив дежурство, вернулся в корпус, к Маше подошла вожатая малышей и спросила, улыбаясь:
– Ну и где же наша Катюшка?
Маша пожала плечами. Улыбка вожатой сделалась искусственной, как будто кончики ее губ кто-то смазал клеем.
– Видишь ли, Маша, мы все-таки несем ответственность за твою сестру. Не стоит…
– Она весь вечер по лагерю бегала. Я думала, она уже давно спит! – сказала Маша.
Улыбка вожатой размякла и сползла с лица.
– Кати с самого ужина в отряде не было. Мы думали, она с тобой.
Маша с тревогой оглянулась по сторонам.
– Кто-нибудь видел Катьку? А… ЭТУ? Чуньку? Кто последний ее видел? – спросила она.
Третий отряд затих. Ребята смотрели друг на друга, пожимали плечами и отводили глаза.
– Никто, – ответил Антон.
– Никто не видел, – упавшим голосом повторила Маша.
* * *
Взрослые организовали поиски, подключив к делу два старших отряда, всех вожатых и весь персонал. Маша так рыдала, что ее хотели оставить в медчасти, но не уговорили. Она тоже пошла на поиски. Антон держал ее за руку.
Вооружившись фонариками, обыскали всю территорию лагеря, разбив на участки, методично просмотрели каждый уголок: глухую аллейку за пищеблоком, домики персонала, старую танцплощадку, стадион, место построений, открытый бассейн, туалеты, корпуса, веранды, библиотеку и клуб. Никаких следов. Обе девочки – и Катя, и Надя – словно сквозь землю провалились.
Посовещавшись, взрослые решили продолжить поиски за территорией. Начальник лагеря ушел звонить в город, вызывать милицию.
Остальные, выйдя за ворота и растянувшись цепью на длину вытянутой друг от друга руки, побрели в степь.
Тонкий лунный серпик, запрокинутый рожками вверх, уже взошел, почти прозрачный на светло-зеленой полоске неба у горизонта, и становился ярче, взбираясь все выше в глубокую синеву зенита. Пахло выгоревшей на солнце полынью. Слабый ветерок еле шевелил сухую, уже перестоявшую, траву.
Цикады примолкли, только мелкие злые мошки-кровососы вились вокруг, с тонким писком и остервенением набрасываясь на потные человеческие тела.
Люди шли, бессмысленно втыкая лучи фонариков в глухую стену мрака, надвигающуюся на них из степи. Чем дальше отходили от лагеря – тем темнее и безбрежнее разливалось море тьмы. Степь враждебно молчала в ответ на вторжение людей.
И вдруг кто-то из бредущих в шеренге споткнулся и, громко выругавшись, уронил фонарик. Его соседи подошли помочь товарищу – и сразу крики умножились. К месту происшествия сбежались все.
Маша и Антон оказались в ряду первых. Никто не догадался их остановить, потому что никто не понял сразу, что там лежит, на истоптанной, примятой траве.
В лучах фонариков мелькали черные лужи и пятна – это была кровь. Разбросанные, раздавленные, втоптанные в пыль куски – это были части человеческого тела. Опознать по ним внешность было бы невозможно, потому что такие фрагменты у всякого находятся только внутри, но в самой середине месива валялся ярко-розовый детский сандалик – один из тех, что с утра были надеты на Катьку.
А чуть подальше над останками детского трупа топталось и чавкало существо, увидеть которое второй раз не довелось, по счастью, никому из свидетелей трагедии.
Напуганным людям оно показалось огромным.
Черная волосатая морда напоминала рыло свиньи. Из раззявленной, в пене, пасти выступали далеко вперед загнутые кверху окровавленные клыки. Существо взбивало землю крепкими острыми, как у вепря, копытами. Но руки у монстра были человеческие. Более того – детские. Они висели по бокам могучего туловища и слабо шевелились, обирая пальчиками с языка пучки светлых Катькиных волос.
Чудовище отплевывалось, разбрызгивая по сторонам пену из раскрытой пасти.
При виде людей существо с неудовольствием проблеяло тонким детским голоском: «А, нашли?»
Повернулось и, быстро топоча, со скоростью, невероятной для такого массивного тела, унеслось и сгинуло во мраке.
* * *
Все документы, с которыми Надя Солдатова приехала будто бы из детского дома, оказались фальшивыми. Это обстоятельство бросало ненужную тень на благотворительную деятельность персоны, облеченной властью, и отчасти поэтому исчезновение этой девочки не расследовали по-настоящему. Дело замяли.
Смерть Кати Зваровой отнесли к категории несчастных случаев на природе, связанных с дикими животными.
С какими именно – никто не уточнял.
Маша, ее сестра, долго лечилась в психиатрической клинике и больше двух лет проходила реабилитацию.
Те, кого эта трагедия коснулась наиболее близко, не желали вспоминать о ней и не старались дотошно восстановить детали, справедливо полагая, что некоторые вещи надежнее оставлять в темноте, чтобы не подвергать опасности свой разум.
(Из книги Марии Артемьевой "Темная сторона российской провинции")