Лето откатилось за горизонт красной кляксой, высвобождая место для отложенного эффекта вечно возвращающейся осени. Ты наблюдаешь за котом, безмятежно свернувшимся спящей запятой на диване. Ты отряхиваешь своё ослепшее тело от укрывшей его пыли. На кухне тебя ожидает холм грязной посуды, приговаривающий к действию. Из-за заветренного надкусанного яблока, брошенного на подоконнике, выбегает рыжий таракан. Его скорость побеждает твой охотничий инстинкт. Ты достаёшь выкрашенную изнутри заваркой кружку. Готовишь чай вместо исчерпавших свой предел помощи, словно подкупных надзирателей, закрывших глаза на побег, спирта и веществ. Ты включаешь либеральные дебаты, больше похожие на перестрелку из водяных пистолетов, заправленных месячными, под навалившимся проливным дождём. Читаешь комментарии сверстников, чья политическая грамотность сводится к подписке на популярного «оппозиционера». Сменись он на Юрия Гальцева, они бы подписались на него. Их патриотизм накипает желанием поскорее покинуть родину. Раньше ты мог над этим посмеяться. Ты пытаешься вспомнить свой старый облик, неуклюже натыкаешься в воспоминаниях на неё, запинаешься о совместные моменты. Ты ставишь кружку на вершину холма и ковыляешь в сторону входной двери, проворачиваешь вокруг своей оси крышку от дверного глазка. Снова и снова. Пробудившийся кот подкрадывается к ахиллу, обтирает об него мордой нежность. Ты отдёргиваешь ногу.
Она придёт к ужину, который сама и приготовит, приберётся, вымоет тарелки, ототрёт плиту, замочит в розовом пластмассовом тазу три пары твоих носков, вновь неудачно постарается починить стиральную машинку, покормит кота, попробует тебя развеселить. Она попытается впустить в комнату свет, раздвинув шторы. Ты остановишь её. Вы окажетесь в постели. Ты оставляешь на её теле синяки, ловишь стоны, чтобы плюнуть в открывшийся рот, душишь слишком сильно. Пока вы будете курить на кухне, она скажет, что познакомилась с кем-то. Он ей нравится, её речь оживает, когда она рассказывает о нём. Она купила ему подарок. Ты рад за неё. Ты спрашиваешь, серьёзно ли она настроена по отношению к нему, зная ответ. Ты говоришь ей, что в таком случае она должна стать другом только для него. Она заслуживает быть счастливой. Вы ужинаете, вкрапляя в диалог локальные фразы, вспоминаете вашу попытку быть парой, тихо и спокойно. Как друзья вы лучше. Она говорит тебе, что пора забыть о той, что прошло слишком много времени, что ты должен наладить свою жизнь, сходить на свидание, вернуться в оркестр. Ты пробиваешь лбом воздух. Она говорит, что еще не целовалась со своим новым знакомством, а значит по-прежнему может тебе отсасывать. Её женская логика поглощает твою плоть на кухне. Ночью ты постараешься убавить грубость. На отдых остаётся не более часа. Ты решаешь не ложиться. Укрываешь её уснувшие плечи одеялом. Она крепко спит. Твой последний друг.
Ты разбудишь её, сделаешь завтрак, она сварит кофе. Вы едите с тишиной. В полудреме ты привычно проверишь квартиру перед уходом. Вы дойдёте до станции метро, встречая на своём пути лишь шебуршащих дворников и горожан, выгуливаемых немыми собаками. Тебе по-прежнему хочется затушить этот глобальный светильник, что дразнит твоё зрение доступностью внешнего просмотра. Вы спуститесь под землю, её волосы встретятся с потоком воздуха при подходе к турникетам. Они попадут в лицо следующему за ней студенту, это окажется его лучшим мгновением за день. Вы переглянетесь, она улыбнётся, он, засмущавшись, ускорит шаг, ты омертвелой походкой вклинишься в темп оживающего города. Вы запрыгните в последний вагон, она отправится домой, ты — в суету. Вы едете с грохотом, шуршанием газет и мерцающей лампой. Ты уснёшь на три станции. Она разбудит.
Поднявшись на поверхность, ты успеешь покурить до приезда автобуса, традиционно разглядывая внутренности обветшалой советской машины кремового цвета. Над задними сидениями выставлены экспонатами значки прошлого, ракушки, пластинки, не вернувшиеся в библиотеку книги, бюсты, фигурки. Тебе кажется, что в них куда больше жизни, чем в прохожих. Ты бы хотел заползти улиткою в понравившуюся ракушку, остаться там, скрыться, исчезнуть, спрятаться, никогда больше не видеть раздражающее солнце. Твои грёзы будут стёрты бредом проходящего мимо бездомного, что вынужден разговаривать с пустотой.
Вечным бельчонком он прошмыгнет мимо — в сторону паренька, который держится от коллег подальше. На работе ты видел, как он рисует ручкой в блокноте. Он явно младше тебя, младше всех тружеников. Он за стеной. Твой автоматический долг приглядывать за ним заставит твою голову обернуться, в пристальном надзоре за сумасшедшем пропитым, которого ты мыслью проведешь мимо него. Твои остатки человеческого пытаются сказать, что всё нормально. Они лгут. Ты поднимаешь взор в тучу, с нашумевшим в голове вопросом: когда? Автобус прибывает на несколько минут позже, работяги забивают собой салон, ты заходишь последним, садишься на переднее сидение по двум причинам: отстраненность; в случае аварии — наверняка. Поехали.
Чудо не случилось, докатились к складу. Ноги вынесут тебя отстающим от марша. Впереди двенадцать часов смены на восемь минут сна. Размеренным шагом ты подойдёшь ко входу, перепутаешь карту от метро с пропуском, преодолеешь железные крутилки. Неторопливо переоденешься и выйдешь к своему рабочему месту. Поставки запаздывают, ты начинаешь слоняться по серой площади зигзагообразным маршрутом. Торчащие с потолка чёрные провода закручены в нимбы или виселицы, а есть ли разница? Ты повторяешь шагами мысленно прочерченный маршрут, подобно дикой кошке, добровольно запертой в вольере. Возвращаешься к столу, наконец-то принимаешь поставку.
Ты начинаешь вспарывать канцелярским ножом скотч на коробке. Каток, её черный пуховик плывёт по льду, её максимально не выделяющаяся одежда сверкает для тебя. Ты нелепо прорезаешь лёд ногами, берёшь её сзади за талию, вы улыбаетесь. Она прекрасна. В запредельный мороз тебе не холодно. Вы купите глинтвейн, она застегнет твою куртку на дополнительную пуговицу. Ночью её колени будут дрожать, ты шутливо предложишь ей свою куртку. Холодно, в недостроенный бетонный гроб не провели отопление. Ты ставишь высвободившуюся коробку на стол, стараясь предугадать содержимое. Бритвенные машинки. Ты наклеиваешь штрих-коды, небрежно закидываешь товар в клетчатую тележку. После пяти сотен товаров спина вопросительным знаком поинтересуется об удобствах. Тебе нечего ответить. Начальство обещало сделать столы выше. Разве что... Ты идешь к завалам деревянных поддонов, подбираешь самый сносный, тащишь его к своему столику. Просишь соседа тебе помочь. Общими усилиями вы загоняете поддон под ножки стола, которые идеально вписываются в углы. Спина восклицает эту небольшую победу. Работяги смотрят на тебя и на улучшение условий труда как на несбыточное чудо. Кто-то вслух говорит, что до такого он бы не додумался. Ты не понимаешь, почему тебе потребовалось столько времени, чтобы сделать это. Всеобщий восторг затихнет, и спустя время мимо пройдёт зеленая жилетка начальства. Этот серьёзный человек в кожаной куртке и китайским иероглифом на шее каждое собрание стабильно недоволен выполнением плана. Его выученные однотипные речи с якобы полезной информацией о том, как надо, не соответствуют реалиям предоставленных условий труда. Он покосится на вариацию. Излишне повелительным тоном попросит вернуть всё к исходному виду, ссылаясь на технику безопасности. Ты отказываешься. Припоминаешь ему обещание исправить эту проблему. Вы спорите. Он повышает тон. Ты не можешь послать его, не можешь замахнуться. Ты повышаешь тон в ответ, с жалкой просьбой не кричать. Унизительное шапито. Работяги косятся в сторону конфликта, посылая взглядом поддержку. Они ведут себя гораздо скромнее в подобных ситуациях, им есть, что терять. Семьи, дети, последний кусок хлеба. За тот недолгий стаж, что ты набил на этом предприятии, ты уже успел поругаться с начальником охраны, тогда ты чисто победил в споре, накликав дополнительного врага и одобрение старших смены. Распечатанный флаерок с восточной печатью занимает более высокую должность в конвое. Он говорит тебе следовать за ним. Очевидцы смотрят на тебя со смесью гордости и сожаления, показательно дёргаясь рыбами рядом со своими сетками для отходов. Пройдёт тридцать лет, может быть, сорок, и они утонут в чернозёме. Браво, ты стал фальшивым героем рабочего класса. Ты вынужден плестись к неоправданным нотациям, а может увольнению, тебе всё равно. Ты опять был прав вопреки всему, они это знают, ты это понимаешь, он догадывается. Вы заходите в каморку. Унылый офисный островок посреди отупляющего физического труда. Он садится за свой стол, ты садишься напротив. Бла-бла-бла-бла, это нарушает технику безопасности, бла-бла-бла, ты здесь лишь наёмная сила, которую легко заменить, бла-бла-бла-бла, кем ты себя возомнил. Тебе неинтересно разбивать его обветшалые аргументы, в этом нет смысла. Он продолжает монотонно проводить инструктаж по признанию его задетой власти. Давится лаем. Ты смотришь сквозь его глаза наглой улыбкой. Его мимика сконфузилась. Это всегда работает, отец учил тебя улыбаться, это бесит людей. Тебе его не хватает. Ты абстрагируешься в воспоминаниях. Твоё последнее выступление. Дирижёр говорит перед выходом, что если ты будешь играть так же, как на последних репетициях, он заменит тебя. Ты, нарочно запарываешь своё соло Брамса. Её нет в зале. С треском обоюдных оскорблений ты вылетаешь из коллектива. Зелёная жилетка спрашивает, хочешь ли ты потерять работу. Ты сдерживаешь настоящий ответ, молча уходишь обратно. Решаешь не отказываться от своего сооружения, хотя бы до следующего выпада. Забираешь новую поставку. Чай в упаковке под стать конвертам с нарисованными птицами. Нехотя приступаешь. Останавливаешься, берёшь ручку, рисуешь на единственном листке бумаги дуэтом то неизвестное, что когда-то посвятил ей. Ты никогда не рисовал до встречи с ней. Разрываешь. Просовываешь один клочок в конверт в надежде на снегирей, второй доверяешь восточной сиалии. Далее канцтовары. Альбомы с цветной бумагой. Последний раз ты видел подобные в детстве. Ты открываешь каждый оттенок. Вы так и не полетели смотреть на северное сияние, хоть ты и обещал. В последствии ты будешь хлестать одноименную микстуру водка-плюс-шампанское на чьем-то дне рождения.
Перерыв на обед. Старые микроволновки не справляются. Кто-то радуется возгласом "ура, сегодня поем горячее". На перекуре ты снова отойдёшь как можно дальше, сядешь на скамейку напротив дыры в заборе. Остаток дня ускользнёт. На собрании руководство предложит перейти желающим в ночную смену. Ты поднимешь руку, стараясь убедить себя, что причина лишь в дополнительном заработке.
Автобус подарит тебе сон. Выскочив из дверей, ты отправишься проведать ваше место. Ты не появлялся там с тех самых пор. По мере приближения рёбра щемит сильнее. Ты проходишь мимо деревянных строительных катушек, что без устали плетут канву. Вот она, смотровая площадка с видом на водохранилище. Ты обещал: мы выплывем. Выплыли кверху брюхом. Осень ещё не успела украсть зелень. Ты врезаешься взглядом в две ивы, что растут чуть левее. Зимой деревянные плакальщицы не бросались тебе в глаза. Здесь ты подарил ей одну красную розу, выкручивая этот поступок в иронию. В тот день воздух старательно подметал снегом зеркало льда. Оказалось, она любит белые.
Следующим вечером ты всё же прислушаешься к совету подруги и выскребешь себя из дома на свидание. В метро напротив тебя сядет молодая обрученная парочка. Они будут мило строить счастливые гримасы, фотографироваться, изображая радость. Когда этот цирк закончится, они отвернутся друг от друга, не разделяя рук с абсолютно пустыми кандальными взглядами.
Ты приедешь немного раньше назначенного времени, встанешь напротив памятника Достоевскому. Пернатые сшили помётом Фёдору Михайловичу беленькую кипу. Он монументально позволил себе принять головной убор.
Женщина, красивая. Скулы, кисти, взгляд, движения, ноги. Всё при ней. Она хочет стать режиссёром и относится к редкому виду девушек, с которыми можно не только спать, но и говорить. Прогулка рука об руку приведет вас к мосту. Ты не сразу узнал это место. Ты слишком давно не выбирался в город. Ты идёшь с этим облапанным телом мимо лестницы, на которой ты сказал. Проходя мимо, ты увидишь этот момент. Он прятался от тебя в закромах памяти. Он был тобой. Его глаза горели. Ты отвернешься, не отпуская её талию, сдерживая глаза. Ты с трудом дотянешь до станции метро, что расположилась неподалеку. Она спросит: поедешь ли ты с ней? Тебе придется сказать, что у тебя дела, и ты встретишься с ней в другой раз. Вы прощаетесь. Ты возвращаешься к лестнице. Тебя прошибает навзрыд. Мальчишка мечтал лишь... Она стояла на ступеньку выше, чтобы уровняться по росту. Его нет. Того, что было в его взгляде, больше нет. А её в тот момент, как оказалось, невозможно выкинуть из головы. Ты стоишь рыдающим полудурком в ночи на этих ступенях с обрывками распятых клятв. Высказываешь небу в грубой форме всё, что ты думаешь, но не видишь. В одну из ваших заключительных встреч она говорила, что любовь — это тёплое, лечащее чувство. Ты говорил, что любовь убивает, женщина убивает. Вы оба оказались правы? И какой толк от правоты, если правда дребезжит застывшими ресницами в глазах консьержки.
Пройдёт день, вечером ты вновь возьмёшь альт и направишься в переход. Последние месяцы ты стабильно приходишь сюда. Ты бросаешь закрытый кейс на пол и привычно играешь каприсы Паганини. Четырнадцатый, первый, восемнадцатый, десятый. В консерватории ты ловил неодобрительные взгляды студентов, что никак не могли понять, как можно так много отсутствовать на занятиях и при этом так играть. Они репетировали их, пока ты занимался дома по десять часов? Ощущение превосходства, раньше ты плескался в нём. Старик с шахматной доской по-прежнему на своём месте. Он восседает на раскладном стуле. Во время игры ты часто наблюдал за ним. В перерывах между случайными визави он не прекращал партии. Играя за чёрных, он в несколько ходов заканчивал поединок молниеносными комбинациями. За белых затягивал баталию до ничьи. Он проиграл лишь однажды. В тот день с ним села играть женщина, он явно был с ней знаком. Ты видел, как он поддался. Сегодня желающих сразиться нет, но он неизменно ворочает фигурами. Обвалившаяся снегом с потолка штукатурка припорошит плечи его плаща, он заметит это, но ничего не сделает. Что-то отведёт тебя к нему. Ты сядешь напротив. Он скажет, что ты долго решался. Предложит выбрать сторону. Ты ответишь, что видел его уровень и у тебя нет шансов. Он подтвердит, но добавит, что сторону всё же придётся выбрать. Ты ступаешь чёрной пешкой, перешагивая клетку. Он затянул, у тебя даже промелькнула мысль, что ты способен победить. Ты упрекаешь его в этом. Он парирует тем, что должен был взглянуть. Он поинтересуется причиной твоего пребывания здесь. Ты лишь скажешь, что её больше нет в зале. Он скажет, чтобы ты посмотрел вокруг. Оглядываешься. Мельтешения людей, лица, что думают лишь о собственном лице. Однотипные одёжки, беспроводные наушники, что никогда не проведут в голову искру, обрубки экранов на запястьях, заставляющие помнить о выдуманности их важности, но не о главном. Декорации так называемой жизни. Он спросит тебя, есть ли она здесь? Ты ответишь, что нет. Он захочет узнать причину, что заставляет тебя играть. Ты скажешь, что любишь владеть чужими ушами. Он приструнит тебя взглядом и словом ложь. Скажет, что часть ходит с затычками, другая слишком спешит, третья даже не отличает альт от скрипки. Он таращится. Ты выдохнешь и скажешь, что просто любишь это, любишь своё дело, любишь музыку, любишь играть, если бы не оно, ты бы уже сдох, ты играл, когда в зале не было не только её, когда там была лишь пустота, когда даже зала не было. Королевская пара влетает тебе в лоб под хрипловатый возглас "бинго". Больно. Мерзкий старик, зачем бросаться фигурами? Уже помирать пора, а ведёт себя как ребёнок. Звук гобоя перебьёт развязку вашей партии. Женщина в бордовом пальто начнёт играть свою мелодию. Она так же, как и старик, является вечным постояльцем импровизированного подземелья. Ты видел её любовь к музыке. Всегда прерывался, чтобы послушать её. Она поступала так же. Вы очаровано слушаете мотив. В перерыве старик расскажет, что однажды он купил для неё кофе, который она не приняла. Ты обращаешь внимание на железную походную кружку, которую она использует для монет. Ты видел как она перебирала их пальцами с недоумением во взгляде высыпая обратно. Говоришь ему, что она не пьёт его. Ты говоришь старику, что хочешь отблагодарить его за партию. Спрашиваешь, что он будет из крепкого. Коньяк. Ты вылетаешь на поверхность. Покупаешь в ближайшем магазине армянский и упаковку чая. Заходишь в цветочный за единственной белой розой. Когда ты спустишься обратно, их уже не будет. На раскладном стуле, никому не нужными будут ожидать шахматная доска и гобой. Ты кладёшь подарки на доску. Дойдя до смотровой, ты оставишь белую розу под ивами.