- Слушай, а почему нас привезли сюда? Я-то думал, доставят в Москву, посадят в какой-нибудь кабинет, расспрашивать станут…
Марк повторял этот вопрос в пятый раз – с момента нашего прибытия в коммуну имени Ягоды, случившегося меньше суток назад. А до того ещё, как минимум, раза три – по дороге из харьковского аэропорта.
Ответ, впрочем, тоже был повторен никак не меньшее число раз и выучен назубок.
- А я знаю? Сам думал, что закроют на конспиративной квартире, заставят бумажки писать, отчитываться за каждый шаг. Но нет – только забрали то, что мы привезли с собой и в самолёт.
- Зато здесь посадили на карантин в «особом корпусе». - вздохнул Марк. – Никого, кроме врача, не допускают, с ребятами поздороваться не позволили, еду носят из столовой в судках…
- А бумажки ещё заставят писать, вот увидишь! А потом ещё сверять показания начнут, чтобы, значит, на вранье нас поймать…. - посулил я, но Марк пропустил это зловещее пророчество мимо ушей.
- А Татьяну третий день в медчасти держат. – вздохнул он. -Доктор Василий Игнатьевич говорил: сегодня в Харьков повезли, в горбольницу, рентген делать. Что-то у неё в плече воспалилось, предупреждал же немец…
- А ты чего хотел? – я пожал плечами. - Через половину Европы ехали, потом ещё морское путешествие, да десять без малого часов в воздухе – и это всё, заметь в декабре! Да тут и у здорового человека воспалится всё на свете, а её рана ещё толком даже не зажила…
Доставивший нас военно-транспортный «Юнкерс», вылетел из Ленинграда меньше чем через сутки после того, как мы сошли с борта парохода, выполнявшего рейс Гамбург-Ленинград с грузом сельскохозяйственным машин и станков на борту. Как мы попали на эту посудину – достойно отдельного, подробного рассказа в лучших традициях авантюрного жанра. Марио, с которым мы расстались на берегу Боденского озера, оказался прав – царящий в Германии бардак, логическое следствие одиннадцать лет существования Веймарской республики, позволил бы проделать и не такое. Вот, к примеру: разве можно было представить в Германии – неважно, при Гитлере, при Аденауэре, или при фрау Меркель - чтобы врач, хирург, работающий в государственной клинике, согласился в частном порядке прооперировать пациента с очень подозрительным ранением, да так, чтобы операция эта не оставила следов в регистратуре и свидетелей из медперсонала? Конечно, арбалетная стрела – это не пуля из «рейхсревольвера» (эти антикварные стволы состояли в немецкой глубинке на вооружении полиции) но вот так, с ходу проглотить шитое белыми нитками объяснение насчёт браконьерского самострела, настороженного где-то в горах? Да любой добропорядочный немец просто обязан сообщить о столь вопиющем происшествии властям – хотя бы для того, чтобы отыскать другие подобные ловушки, опасные для людей и, несомненно, нарушающих все мыслимые законы.
…Вот что корысть с людьми делает…
Операция заняла меньше часа. Хирург извлёк стрелу, очистил, обработал рану и заявил, что пациентке придётся провести в постели минимум, неделю. Нет-нет, господа, кость не задета, организм молодой, сильный, справится – но стоит застудить простреленное плечо, что более чем вероятно сейчас, в декабре – и тогда не избежать воспаления. Вы ведь не хотите, чтобы очаровательная фройляйн осталась без руки? А раз так – вот вам адресок, хозяйка привыкла не задавать лишних вопросов, соседи тоже не любопытны, а в кабачке на этой же улице можно взять на вынос превосходный айсбайн в пиве и сосиски с тушёной капустой. Что? Пиво? Не противопоказано, но даже и рекомендовано – и лучше не пиво, а красное вино, фройляйн потеряла много крови, ей надо восстанавливаться. Да, я буду заходить, осматривать её каждый день, а вы пока сходите в аптеку, вот список лекарств. Недёшево, конечно – но господа, как я понимаю, не испытывают недостатка в средствах?..
В результате неделю с лишним малого мы проторчали в Фридрихсхафене, и за это время и сам городок, и окружающие горные пейзажи, и Боденское озеро, (там до сих пор показывают приткнувшиеся к берегу остов плавучего эллинга, служившего убежищем для первых творений графа Цеппелина и разрушенного зимней бурей в 1907-м году) надоели нам хуже горькой редьки. И как только после очередного осмотра врач заявил, что состояние пациентки более не вызывает у него опасений, мы наняли за несуразно высокую плату автомобиль, на котором и проделали – надо сказать, не без приключений! – путь от Фридрихсхафена, через Нюрнберг, Ганновер и в портовый Гамбург.
Дальше было проще: улучив момент, я послал по известному мне адресу телеграмму, в которой Москву содержалась одна-единственная и совершенно невинная фраза, прочтя которую, специально обученные люди сделали правильные выводы и предприняли необходимые шаги. В результате всего через три дня мы наслаждались морским путешествием на борту советского сухогруза. Финский залив пару недель назад схватился тонким льдом, но ледоколы исправно расчищали фарватер Морского Канала, и в город трёх революций мы прибыли с отставанием от графика всего на двое суток. Ну а дальше – беседа на пирсе с встречающими нас товарищами в штатском и краткий визит в городское управление ОГПУ («знаменитый «Большой дом» на Литейном ещё только начинали строить), где мы под опись сдали чекисту с одним ромбом на петлицах свёрток с нашей «добычей». И вот уже новенький «Форд» везёт нас на военный аэродром, где уже прогревает движки наш с Марком старый знакомый, военно-транспортный ЮГ-1. А дальше – девять выматывающих часов с промежуточной посадкой в Смоленске – и здравствуй, город Харьков, столица Советский Украины! Давненько мы тебя не видели, месяца два с половиной, пожалуй…
Клац!
Затворная рама соскочила с задержки и с лязгом встала на своё место. Я загнал в рукоять магазин, щёлкнул предохранителем.
- Как ты его ухитрился пронести? – осведомился Марк, наблюдавший за моими манипуляциями. – Мы-то с Таней от своих «люгеров» ещё тогда, на озере, избавились. По твоему, между прочим, настоянию!
- Как-как… каком кверху!
Я протёр воронёный металл рукавом и засунул «браунинг» за ремень, под юнгштурмовку. Непривычно было снова ощущать себя в коммунарской одежде – времени прошло всего ничего, а вот поди ж ты, отвык…
- Я теперь с ним нипочём не расстанусь, он у меня вроде талисмана. К тому же - какая-никакая, а историческая реликвия.
- Ну, так и сдал бы в музей. - буркнул Марк. – А то придумал: таскать с собой! Чай не в Палестине…
Тут он был прав: раньше я не носил при себе оружие на территории коммуны – безвременно почившая в доме покойного ребе Бен-Циона финка, разумеется, не в счёт. Но куда, спрашивается, спрятать «браунинг» здесь, в изоляторе «особого корпуса», где нас держат уже неделю без малого, и который в любой момент могут обшарить в нашем присутствии? До сих пор такого, правда, не случалось - но зарекаться я бы поостерегся. Пока, во всяком случае.
С провозом же «исторической реликвии» у меня проблем не возникло. За всё это время нас ни разу не обыскивали – ни при посадке на пароход (если можно так назвать подъём по сброшенному с борта верёвочному штормтрапу - ночью, тишком, украдкой, чтобы не попасться никому на глаза), ни в ленинградском ГПУ, где ограничились требованием сдать «что вы там привезли, товарищи». Не было досмотра и на аэродроме – здесь, по-моему, до этой процедуры ещё не успели додуматься - ни, тем более, по прибытии в коммуну. Нас просто отвели по спальням (нам с Марком досталась одна на двоих) где на табуретках сложена была аккуратными стопочками выстиранная и отглаженная одежда – спортивные шаровары, зимняя суконная юнгштурмовка и всё прочее, полагающееся коммунару имущество. Наше собственное, то, что мы оставили здесь, когда уезжали в ноябре в Москву, готовиться к заграничному вояжу – я определил это по собственноручно нашитым ярлычкам со своей фамилией, надписанной химическим карандашом.
Так что перепрятать «браунинг» было несложно – только вот таскать его, и правда, приходилось всё время при себе, на теле, и это создавало известные неудобства. Впрочем, это относилось только к тем нечастым эпизодам, когда мы покидали наш «изолятор». Например – для долгих прогулок на свежем воздухе – тут же, на территории, примыкающей к особому корпусу и под присмотром неразговорчивого товарища в штатском. Раз или два я попросился в спортзал – размять затёкшие после долгого сидения на одном месте мышцы. Марк с удовольствием составил мне компанию, и мы часа полтора кряду упражнялись на турнике, лупили боксёрские груши, а потом и друг за друга.
На третий день я попросил позволения навестить Татьяну. К моему удивлению, разрешение было получено, и с тех пор мы ещё дважды бывали у неё медчасти – болтали о разных пустяках, вспоминали забавные эпизоды недавних приключений, осторожно высказывали предположения о будущем.
Один раз я посетовал, что мы не успели в коммуну к празднованию Нового Года – то-то, наверное, закатили здесь веселье! И с удивлением узнал, что официально этот праздник в СССР находится… если не под запретом, то в опале. Оказывается, после революции Новый Год праздновали целых десять лет – в ходу был диковатый термин «Красная ёлка». Но потом в газетах начали появляться статейки, гневно осуждающие попытки привить детям религиозность под видом празднования Нового Года, и другие, где утверждалось, что «эксплуататорские классы пользуются «милой» елочкой и «добрым» Дедом Морозом чтобы сделать из трудящихся послушных и терпеливых слуг капитала». Результат нетрудно предсказать - любимый всеми праздник постарались поскорее предать забвению, во всяком случае на официальном уровне - к каковому, безусловно, относится любое культмассовое мероприятие в детской трудовой коммуне имени товарища Ягоды...
Но большую часть времени, часов, наверное, по десять в сутки, мы проводили за заполнением больших клеенчатых тетрадей. Их вместе с прочими письменными принадлежностями выдали нам на второй день с предложением подробнейшим образом описать все наши похождения за эти два месяца. За первые же два дня я исписал половину страниц – пальцы к вечеру буквально одеревенели.
Как-то само собой получилось, что мы не обсуждали написанное и уж тем более, не показывали друг другу готовые куски текста. Не знаю, как Марк, а я пользовался этой возможностью, чтобы избавиться от накопленного нервного напряжения, излив его на бумагу. И ведь сработало – во всяком случае, изрешеченные пулями люди в белых балахонах и безголовые зомби в чёрной, расшитой серебряными свастиками униформе перестали приходить ко мне по ночам, что происходило раньше с изматывающей душу регулярностью.
Закончился «карантин» на восьмой день -и совсем не так, как это виделось нам с Марком. Мы-то ожидали, что наши рукописи изучат, а изучив – обратятся непосредственно к авторам. За личными, так сказать, впечатлениями, которые, как известно, не почерпнёшь не из одного отчёта. Я даже примерно представлял, с кем состоится первая беседа – с Барченко или Гоппиусом, а то и с обоими сразу. О том, что нас повезут в Москву на встречу с самим Бокием, в отделе которого и трудились эти два адепта «красной магии», я не помышлял – не того всё же полёта мы птицы, чтобы удостоиться внимания одного из высших функционеров главной советской спецслужбы.
Так вот, как оказалось – ничего подобного! После очередного, девятого по счёту завтрака (сладкий чай, булочка с маслом и глазунья из двух яиц) нас вызвали в кабинет «кума» - там мы с самых первых дней обучения в особом корпусе прозвали сотрудника, ведающего внутренним распорядком. Нам предложили сесть, после чего каждому был выдан листок с текстом – для прочтения, ознакомления и подписи. Это оказалась довольно обычная форма о неразглашении – разве что, некоторые формулировки намекали на то, что в случае нарушения обычной уголовной ответственностью мы не отделаемся. Мы подписали – а куда деться? Попала собака в колесо – пищи, а беги! После чего, собрали свои невеликие пожитки, и в сопровождении ассистента Гоппиуса двинулись прочь.
Небольшая деталь - проходя мимо железных ворот в стене, отгораживающей территорию «особого корпуса», мы заметили торчащую в сугробе ёлку – наполовину осыпавшуюся, с обрывками бумажных гирлянд и конфетных фантиков, сиротливо висящих на ниточках. Мы с Марком понимающе переглянулись – похоже, всеобщий запрет на празднование мещанского, мелкобуржуазного и дурманно-религиозного Нового Года на ведомство доктора Гоппиуса не распространялось…
Снега этой зимой навалило много, и для коммунаров, которым требовалось отработать наряды, хватало работы – расчищать дорожки и площадки перед зданиями коммуны. Вот и сейчас мы миновали не меньше троих таких «провинившихся, старательно размахивавших фанерными лопатами. По старательно очищенным от снега ступеням мы поднялись на крыльцо, обмахнули стоявшим тут же веником из ивовых прутьев от снега обувь – знаем мы этих «дэчеэска», не посмотрят, что люди прибыли после долгой отлучки, обязательно прикопаются – распрощались с провожатым, и вступили под гостеприимные своды главного корпуса коммуны имени товарища Ягоды.
Здесь всё было так же, как и когда мы уезжали – и знамя в узком вертикальном, крашеном ярко-зелёной краской ящике, и дневальный с винтовкой, одетый по случаю зимних холодов в вязаную безрукавку поверх юнгштурмовки, и аппетитные запахи из двери, ведущей в столовую.
- Гринберг, Давыдов, это вы? Вернулись, значит?
По широкой, лестнице, ведущей на второй этаж, навстречу нам сбегал коммунар Семенченко, из нашего отряда. Ого, да у него на рукаве – повязка дежурного командира?
- Привет Лёвка! Что это ты в дежкомах? А Олейник где?
- Руку сломал на катке, неделю назад. – с готовностью ответил Семенченко. - И неудачно так вышло: перелом оказался открытый, да ещё какой-то там особенно сложный. Его в Харьков увезли, на операцию, а я вот пока замещаю. Да вы потом всё узнаете, а сейчас – пошли! Койки ваши свободны, тумбочки никто не трогал, так и стоят запертые, как вы их оставили. Разложите вещички, в порядок себя приведёте, а там и обед…
И, не слушая нас, рванул вверх по лестнице. Мы с Марком, чуть помедлив, отправились за ним. Я поднимался по засланным ковровой дорожкой ступенькам, и всем своим существом впитывал забытое чувство дома, куда судьба позволила мне вернуться.
На этот раз – повезло…
Если кто-нибудь из читателей захочет поддержать автора в его непростом труде, то вот карта "Сбера": 2202200625381065 Борис Б.
Заранее признателен!