Hammaga quyoshli O'zbekistondan salom! Всем привет из солнечного Узбекистана! Особенно тем, кто огорчился 10-дневным отсутствием свежих публикаций на канале ВАША ИСТОРИЯ ИСКУССТВА.
Спешу сообщить, что я только что вернулся из феерического путешествия по Узбекистану, во время которого было сложно насыщать канал новой информацией. Cегодня мы начнем знакомство с искусством этой замечательной республики – но не с потрясающей площади Регистан в Самарканде и не со старого города Хивы. Рассказ о них еще непременно предстоит – возможно на другом канале. Мы поговорим о плеяде живописцев 1920-30-х годов, волею судеб оказавшихся в Туркестане и ныне объединенных не вполне верной, но яркой характеристикой: «Самаркандские прерафаэлиты». И начнем с самого неоднозначного из них.
Александр Васильевич Николаев (Усто́ Муми́н; 1897 —1957). Воронежский уроженец, ученик Малевича, в 1920 г. он был командирован в Туркестан «для укрепления и развития национальных искусств». В Самарканде он поселился в одной из келий старого медресе, и через некоторое время, покорённый Востоком, принял ислам и взял псевдоним Усто Мумин («уверовавший мастер»). Иногда переводят как «нежный, кроткий мастер», но узбекская Википедия трактует новое имя Николаева именно в связи с обретенной верой.
Александр Николаев родился в семье дворянина-офицера. Отца он вспоминал как страстного поклонника искусства, мать — как блестящую пианистку. В юности обучался академическому рисунку; проникнувшись левыми идеями, поступил на курс Казимира Малевича в московских Свободных художественных мастерских (1919), но спустя несколько месяцев был мобилизован на Деникинский фронт ротным политруком. Затем по мандату комиссии ТуркЦИКа был направлен «для укрепления в развитии культуры и искусства в Средней Азии». Назначение подкреплялось его собственным желанием «революционизировать искусство <...> в качестве художника-большевизатора» (из дневников А. Николаева).
Позднее, в 1939 г., описывая приезд в Среднюю Азию, Николаев замечал: «Известен мне был <...> классический случай с крупным французским художником Поль Гогеном, который семь лет прожил на острове Таити, живя как туземец, исполняя все их ритуалы и обычаи. <...> У меня явилась мысль повторить этот опыт на себе». В Самарканде Николаев поселился не в европейской части города, а в одной из келий медресе Шир-Дор, что на площади Регистан. Он быстро овладел основами узбекского языка и, обратившись в ислам, принял новое имя Усто Мумин.
Николаев входил в неформальный̆ художественный̆ кружок Даниила Степанова, в котором культивировалась любовь к Италии и особенно к эпохе Кватроченто (отсюда и позднейшая характеристика – «Самаркандские прерафаэлиты»). В творчестве Усто Мумина коллективный поиск участников кружка обрел живописную и тематическую цельность. Сплав итальянского искусства, персидской миниатюры и русской иконы в его картинах дополнился сюжетами андрогинии: героями цикла 1920-х годов стали женственные юноши, часто – танцовщики бачи.
Бача́-бази́ — древняя азиатская традиция эротических танцев мальчиков в женском образе, нередко сопровождаемая последующими сексуальными развлечениями богатых клиентов с юными исполнителями. Ныне эта традиция имеет место в Афганистане и Пакистане; в советской Средней Азии с 1930-х подвергалась гонениям и уголовному преследованию и была полностью искоренена.
В Самарканде Николаев работал в Комиссии по охране памятников старины и искусства (Самкомстарис), где занимался зарисовками памятников старины и архитектурными обмерами. Создавал праздничное оформление Бухары по случаю Первого съезда коммунистов Узбекистана и Первого съезда Советов Узбекской ССР.
В 1925 году Усто Мумин переехал в Ташкент. Сюжеты его работ становились все более приемлемыми для советского общества, а следы гомоэротизма — все менее явными. Однако это не уберегло художника от обвинений и репрессий. В 1938 году он был осужден за «контрреволюционную деятельность» и сослан в Мариинск (Сиблаг).
В ГУЛАГе художник продолжал рисовать, и в спецхране сохранился цикл его набросков, оформленный им в виде сброшюрованного альбома. Согласно надписи на обороте, это "тюремный комикс, выполненный художником левой рукой" (по нескольким свидетельствам, в лагерные годы у Николаева развилась болезнь дрожащей руки, и ему приходилось изобретать специальные ухищрения для продолжения работы).
Вернувшись в 1942 году в Ташкент, Николаев продолжил работать как сценограф и станковист, но ничего ярче работ 1920-х так и не создал. В 1950 г. был удостоен звания заслуженного деятеля искусств Узбекистана.
Он умер в неполные 60 лет, после изнурительной болезни. Через месяц после смерти А.В. Николаев был полностью реабилитирован. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда УзССР полностью сняла с него обвинения в том, что он «…являлся участником контрреволюционной террористической организации… и принимал участие в подготовке террористических актов над руководителями ЦК ВКП(б)». Место, где похоронен Усто Мумин, до сих пор не найдено.
В 1990-х произведения Мумина впервые в полном объеме стали доступны широкой публике, и произошла, по образному выражению искусствоведа Б. Чуховича, «мумизация» узбекского искусства: бесчисленные юноши с гранатом и канарейкой поселились на картинах современных художников. Однако глубоко и серьезно исследовать творчество и жизнь Николаева начинают только сейчас.
В нынешнем году Министерство туризма и культурного наследия Республики Узбекистан в рамках «Недели искусств-2022» провело ряд мероприятий в честь 125-летия со дня рождения А.В. Николаева. В том числе впервые с 1978 г. состоялась обширная выставка Усто Мумина в Ташкенте, в Государственном музее искусств. Борис Чухович, ранее ташкентский, а ныне монреальский искусствовед, завершил в этом году подготовку 600-страничной монографии об Усто Мумине.
Работы Мумина произвели фурор на выставке «Мы храним наши белые сны» в музее «Гараж» в Москве в 2020 г. Некоторые полотна и рисунки мастера имеются в Государственном музее Востока, однако выставляются нечасто.
Ещё в 70-е годы прошлого века прозвучало первое упоминание о суфийских корнях живописи А. Николаева. После 1990-х эта версия окрепла, поскольку, по словам Б. Чуховича, «набирающая силу религиозность требовала какого-то нового подхода к объяснению биографии и самих работ Усто Мумина. Все бы хорошо, но они начали обретать характер фантазийный, ничем не доказанный — характер общего мнения, которое даже не нуждается в подтверждении». Документальных подтверждений о принадлежности А. Николаева к какому-то суфийскому братству нет, и исследователь считает неверными объяснения суфизмом некоторых сюжетов и гомоэротических аллюзий в работах Мумина.
Перепелка, часто фигурирующая в картинах Усто Мумина, – суфийский символ затворничества и последующего духовного освобождения. Впрочем, в Средней Азии птичку ценят еще и за красоту и громкие песни и часто держат в чайханах.
Темперная работа «Жених» 1920 г. из собрания московского Музея Востока продолжает цикл, посвящённый изящным восточным юношам: ученикам медресе, музыкантам, танцовщикам-бачи. Образ прекрасного юноши, грациозно держащего возле своего сердца нежную розу, на первый взгляд представляется оммажем чарующему искусству классической миниатюры. Однако композиция согласуется с одним из основных сюжетов мусульманского религиозного предания: чудом ночного путешествия и вознесения Пророка (ал-исра ва-л-ми’радж), хотя и отличается в деталях от традиционной иконографии.
Эта необычная композиция также известна под названием «Радение с гранатом». Темпера, подражающая одновременно житийным иконам и персидским книжным миниатюрам, написана на фанерной стенке тарного ящика и отображает историю любви и приключений мальчика, затем юноши-бачи, среди ему подобных.
Мы продолжим рассказ о «самаркандских прерафаэлитах», их великолепных картинах и рисунках и очень разных судьбах.
С нетерпением жду оценок и комментариев.
Искренне Ваш
Владимир Юданов и канал ВАША ИСТОРИЯ ИСКУССТВА
#живопись #узбекистан #самаркандские прерафаэлиты