СТИХ ЕВГЕНИЯ БАРАТЫНСКОГО
ПОСЛЕДНЯЯ СМЕРТЬ
Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Ни сон оно, ни бденье;
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
Он в полноте понятья своего,
А между тем, как волны, на него,
Одни других мятежней, своенравней,
Видения бегут со всех сторон,
Как будто бы своей отчизны давней
Стихийному смятенью отдан он;
Но иногда, мечтой воспламененный,
Он видит свет, другим не откровенный.
Созданье ли болезненной мечты,
Иль дерзкого ума соображенье,
Во глубине полночной темноты
Представшее очам моим виденье?
Не ведаю; но предо мной тогда
Раскрылися грядущие года;
События вставали, развивались,
Волнуяся подобно облакам,
И полными эпохами являлись
От времени до времени очам,
И наконец я видел без покрова
Последнюю судьбу всего живого.
Сначала мир явил мне дивный сад;
Везде искусств, обилия приметы;
Близ веси весь и подле града град,
Везде дворцы, театры, водометы,
Везде народ, и хитрый свой закон
Стихии все признать заставил он.
Уж он морей мятежные пучины
На островах искусственных селил,
Уж рассекал небесные равнины
По прихоти им вымышленных крил;
Всё на земле движением дышало,
Всё на земле как будто ликовало.
Исчезнули бесплодные года,
Оратаи по воле призывали
Ветра, дожди, жары и холода,
И верною сторицей воздавали
Посевы им, и хищный зверь исчез
Во тьме лесов, и в высоте небес,
И в бездне вод, сражённый человеком,
И царствовал повсюду светлый мир.
Вот, мыслил я, прельщённый дивным веком,
Вот разума великолепный пир!
Врагам его и в стыд, и в поученье,
Вот до чего достигло просвещенье!
Прошли века. Яснеть очам моим
Видение другое начинало:
Что человек? что вновь открыто им?
Я гордо мнил, и что же мне предстало?
Наставшую эпоху я с трудом
Постигнуть мог смутившимся умом.
Глаза мои людей не узнавали;
Привыкшие к обилью дольных благ,
На всё они спокойные взирали,
Что суеты рождало в их отцах,
Что мысли их, что страсти их, бывало,
Влечением всесильным увлекало.
Желания земные позабыв,
Чуждаяся их грубого влеченья,
Душевных снов, высоких снов призыв
Им заменил другие побужденья,
И в полное владение своё
Фантазия взяла их бытие,
И умственной природе уступила
Телесная природа между них:
Их в эмпирей и в хаос уносила
Живая мысль на крылиях своих;
Но по земле с трудом они ступали,
И браки их бесплодны пребывали.
Прошли века, и тут моим очам
Открылася ужасная картина:
Ходила смерть по суше, по водам,
Свершалася живущего судьбина.
Где люди? где? Скрывалися в гробах!
Как древние столпы на рубежах,
Последние семейства истлевали;
В развалинах стояли города,
По пажитям заглохнувшим блуждали
Без пастырей безумные стада;
С людьми для них исчезло пропитанье;
Мне слышалось их гладное блеянье.
И тишина глубокая вослед
Торжественно повсюду воцарилась,
И в дикую порфиру древних лет
Державная природа облачилась.
Величествен и грустен был позор
Пустынных вод, лесов, долин и гор.
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.
***
МОЯ ПАРОДИЯ
Нормальные есть вроде господа,
Но, если присмотреться поусердней,
Там лопнула нормальности узда.
Подумаешь: о боже милосердный!
Они считают редкостью себя.
Сомненье если выразишь, грубят
И голоса божественные свыше
Для них одних направленно звучат.
Для них одних! Никто другой не слышит!
Все Небожители лишь с ними говорят.
И только эти господа способны
Наполеонами предстать правдоподобно.
Таков и я. Намного раньше я
Столетья своего успел родиться.
Иль позже. Самозванец до меня
Сумел Наполеоном обратиться.
Когда я в горы выйду иль на холм
И в даль взгляну, прозрею я умом
События, каких никто не знает.
Представьте все: вот я Наполеон
И в даль смотрю и вижу – начинает
(Дурной для всех вас это только сон)
Спецоперацию на Украине
Владимир Красно Солнце, как в былине.
А? Каково? Захватывает дух?
Ещё на дивный сад с горы взираю.
Прочтите самый умный вы гроссбух,
Вам не увидеть это (намекаю).
Дворцы, театры, даже огнемёт –
Всё это прозреваю я, урод.
Ой, нет, я не урод. Я ясновидец
А кто дворцы, театры разметал,
Вот тот наш бог, наш Зевс, наш Олимпиец.
Как я, он тоже профессионал.
Мы все глядим вперёд в Наполеоны,
Вокруг двуногих тварей миллионы.
Всё изменилось, много утекло
Воды из рек в моря и океаны.
Я тяжелей на несколько кило
Иль на десятка три стал. Все гурманы
Прельщаются, коль видят светлый мир
Грядущего (оно – ориентир).
Вперёд на сто и триста лет я вижу
И бездну вод, и высоту небес.
И потому способность ненавижу
Свою: Наполеон во мне воскрес
Лишь для того, чтоб дать другим науку,
Войною как развеять грусть и скуку.
Я вижу, что прошло, и не стремлюсь,
Попасть в былое. Нынче всё же лучше.
Я к веку просвещенья прислонюсь,
Его ругая (так всегда сподручней).
Но нынешняя мне не по нутру
Эпоха (особливо поутру).
Мне прошлое с грядущим симпатично.
Меня бы вознесли на постамент
В далёком прошлом (ух, как феерично!)
В грядущем мне поставят монумент.
Наполеон я или Баратынский,
Но монумент должны мне исполинский.
Наверно, я не скромен стал чуток.
На свет я не один таким родился.
Нас гениальных много, но за срок
Своей всей жизни Бог не поделился,
Чтоб хоть разок увидеться с таким.
Бег времени всегда неумолим.
Хоть есть такие, я таких не видел!
Не только я не видел, их нигде
Не видится. Я верю, не обидел
Сверчков любых, сидящих на шесте.
Пусть всяк сверчок шесток свой личный знает
И в небеса седьмые не взлетает.
Опять я грежу. Снова эмпирей
Мне чудится. Витаю в эмпиреях.
Я вижу смерть империй и людей.
Застывшие я вижу в галереях
Их тени. Отраженья в зеркалах –
Всё это тоже грёзы от Морфея.
Морфей? Бог сна? Ах, точно, я аллах!
Я бог, а не провидец. Панацея
Нашлась такая нынче впопыхах.
Изображать довольно фарисея!
Стада и стаи смертных все исчезнут
Лишь я воскресну, эти не воскреснут.
Заглядываю в сумрачную даль.
На сотню тысяч лет вперёд и двести.
Существенна такая тут деталь:
Все Нострадамусы и Ванги вместе
Столь далеко не смели заглянуть.
А я сумел. Финала вижу суть.
Земля безлюдна: лес, долины, горы –
Мертво́ и нет живого существа
Ни одного. Лишь мёртвые узоры
Прошедшей жизни видимы едва.
И я, Господь, над этим всем витаю,
Своею жертвой землю очищаю.