Август сорок третьего. Утренняя прохлада особенно ощущалась в деревне где-то в волжских степях. Но уже совсем скоро солнце прогреет воздух и землю и к полудню будет жарко. Чтобы не попасть под палящее солнце люди работают именно в это время дня. Вот и женщина, живущая на окраине деревни, только-только принесла домой пару ведер воды.
Тишину и спокойствие деревенского утра развеял соседский мальчишка, бежавший к этой женщине и кричавший «Тёть Маш, тёть Маш, слыхали?». Маша хоть и была совсем молодой, но все мальчишки звали её именно так. Она работала в школе и была настоящей любимицей всех учеников, но как ни старалась, не могла переучить детей называть её по имени и отчеству.
– Тёть Маш, вы слыхали?
– Здравствуй, Петя. Что случилось?
– Вчера по радио говорили, что наши под Курском победили. Побили всех немцев, танков тьму повзрывали, самолёты сотнями посбивали.
– Слышала, конечно. Такие радостные новости то сразу слышно.
– А Вы чего за водой сами пошли? Мне батька говорил, что муж Ваш возвращается. Или не вернулся ещё? Ну, ничего, наши так наступают, что дня через три уже Берлин возьмут. И вернутся все мужики в деревню.
После этих слов Маша резко замолчала и опустила взгляд, а из её глаз покатились слёзы. Не успел Петька спросить, что случилось, как послышался скрип и дверь из дома открылась. Мальчишка сразу посмотрел на неё, но не увидел человека. Вернее, не сразу увидел.
Дверь открыл мужчина, но не стоявший на своих ногах. Он буквально выкатился на дощечке с колёсиками. Потому Петька его и не заметил сразу, ведь смотрел выше. В лице этого мужчины угадывались черты мужа Маши, но сильно посидевшего и исхудалого. Он обратился к Петьке, гляди снизу вверх:
– Здоров, Петька. Что там говоришь, Берлин дня через три? Смешной ты, Петька. Ну ладно, что до мальчишки то придираться. Глупый ещё. Хотя и посерьёзнее люди такие глупости говорят. Помню, в феврале, как мы Харьков освободили, к нам комиссар приехал. Награждать стал, медали развешивать и нахваливать. Говорит, мол, наступаем быстро, что мы так Берлин за три дня возьмём. Ну нам то что, мы на подъёме, весёлые. Но не успел комиссар договорить, как послышался это ужасный свист, который не покидал нас всю войну. И буквально через пару секунд повсюду начали сыпаться бомбы. Немцы в наступление пошли. Из нашего батальона остался только я, да и то половина. А мы же все вместе были, все мужики с деревни. Я после этого полгода в госпитале лежал. И неделю назад отправили домой, кому я такой нужен. Харьков, конечно, снова взяли, да мужиков это в деревню уже не вернёт. А комиссар тот, надеюсь, горит в аду вместе с моими ногами.