Моя тётя Пуся, Паулина, умерла в прошлом году. После успешной онкологической операции. Когда казалось, что самое страшное позади. Умерла от ковида. И о её смерти я узнала спустя... Я не проводила тетю в последний путь, не поплакала, не бросила ком земли на крышку гроба. Не попрощалась и не смогла попросить прощения за невольные обиды. Так случилось. Но я не об этом. Я о своей тёте. Она была самой младшей из трех сестёр. Родилась в 1945. Мой дед, в 1944 лежал в госпитале, в Ленинграде...
Тетю считали жадноватой, доброй, но жадноватой. Но жадной она не была. Это точно. Скудно жили или богато, никогда и никому в её доме не было отказано в еде. Она прекрасно готовила и на праздники накрывала роскошные столы, с множеством салатов, горячим, пирогами, тортами... Могла накормить бомжа или странника, или любого, кто попросит поесть. Тётя искренне считала, что никому нельзя отказать в куске хлеба, ибо это смертный грех. Девочка, родившаяся во время войны, в городе, пережившем блокаду, подраставшая в суровые и голодные послевоенные годы. Девочка, несколько лет болевшая костным туберкулёзом и два года лежавшая в гипсе, выросла. И считала, что на Земле не должно быть голодных, никто не должен умирать от голода...
Мне было 16. Я приехала к тёте на дачу. Стол ломился от борща, жареной с грибами картошки, домашних малосольные огурчиков, свежих салатов. Жара, окна были открыты.
И вдруг мы услышали крик. Верещала соседка. Мы вышли на улицу
У общественного колодца стоял худой, усталый старик, одетый в изношенную и эаплатанную рясу. Почти развалившиеся ботинки были обязаны верёвками, за плечами висел пустой вещмешок. Старик поднял ведро с водой, взял общественную кружку и хотел попить.
Соседка эавизжала.
- А ну не трожь. Не для чужих ставлено. Может ты заразный какой. Ходят всякие...
Вредная женщина выбила кружку из рук странника. Тот растерялся.
Моя тётушка подошла и отодвинула противную бабу, словно предмет. Дотронуоась до плеча мужчины рукой.
- Пойдёмте, я напою Вас чаем.
-, Может ты его и накормишь и ночевать оставишь? - вызверилась соседка.
- Может. Иди, куда шла.
И старик отправился к тёте во двор.
Через пару часов, намывшийся, накормленный и переодетый в спортивный дядюшкин костюм, монах развешивал на верёвке свою одежду, выстиранеую тётей на стиральной машинке Малютка. Помните такую машинку? А мой дядя заканчивал ремонт стариковских ботинок. На следующий день, часов в 6 утра, странник стоял в чистой и починенной рясе, на его ногах красовались крепенькая дядина обувь, а в заплечный мешок тётя уклалывала снедь. Хлеб, огурцы и помидоры, варёные яйца, сало, целую запеченую курицу, баклажку с компотом... Нашлось место для шерстяных носков, свитера, ветровки и починенных ботинок. Старик посмотрел на тётю внимательно и спросил, о чем она хочет, что бы он за неё помолился. Тётя что-то шепнула ему на ухо.
- Помолюсь, - ответил монах.,- а ты внучку назови так, как зовут твою мать
- Почему?
- Уж больно хорошую дочь родила и выростила твоя мать.
И монах ушёл. Растворился на лесной дороге.
Соседка ругала тётю, говорила, что это мог быть обманщик, или вор, или тать какой.
А тётя ответила, что никому нельзя отказывать в еде и воде, пусть даже обманщику или татю. Не должен человек голодать. Не по божески это.
А дочку моя двоюродная сестра назвала Полиной. Полиной звали мою бабушку...
И этот рассказ, это моё прости и прощай, для моей тёти, Паулины Тихоновны. Той, которую многие считали жадноватой. А она была готова накормить весь мир. И сытно и щедро кормила родных и чужих, хороших и разных, бомжей, сидельцев и монахов... Потому что нельзя, что бы люди голодали. Не по божески это.