Двое полицейских стоят в плохо освещенном зеленостеном коридоре участка: один из них почти достиг совершенства формы и напоминает в отглаженных протокольных брюках со стрелками шалтай-болтая, второй же, наоборот — похож на того самого дядю Степу из стихов Михалкова. Они пьют быстрорастворимый кофе из кружек с надписями «Я руковожу этим цирком» и «Олег всегда прав» — на дне плещется накипь из чайника.
— Слуш, Олег Викторович, ну нет, так дела не делаются, — говорит шалтай-болтай напившись.
Второй усмехается в кружку, скрещивая руки на впалой груди:
— А как делаются, Иван Иваныч, расскажи-ка? Ты ж у нас начальник теперь, как-никак.
Иван Иваныч, в попытке скрыть прилив гордости, хмуриться:
— А вот и расскажу. Где машина стояла? Ну, отвечай.
Чувствуя, что Иваныч вошел прямо в капкан, наступил на положенные ему под ногу грабли, Викторович победно улыбается:
— Ну предположим у нас, в Старых Козодойках. Но потом-то! Потом дождик маленько покапал, машинка съехала с холмика и стала она у вас стоять, в Задово. Вот так вот. Так что ваш труп — ваше и дело.
С этим он показательно взмахивает в воздухе руками, показывая как вытирает руки. От старательности и актерской игры, кофе из его кружки переливается через борт, расплекиваясь по псевдо древесному рулонному линолеуму.
Круглое, с залысиной и одиноким пучком белокурых волос на лбу, лицо Иваныча покрывается красными пятнами негодования:
— Ах дождик, старый ты черт? А кто по рации передал во всеуслышание, чтоб машину с ручника спустили?
Викторович умолкает, но тут же находится с ответом.
— Так это у нас юнцы-ребяточки наши придумали — они и передали небось. Я-то тогда в участке был, мне что, делать больше нечего, как ради каких-то лохов на «Москвиче» на дело ехать?
Он заканчивает, недовольный тем, что не смог перекинуть вину на самого Ивана Иваныча. Еще одна идея приходит к нему в голову:
— А сам-то? Приехал? Понятых небось еще бегал искал по деревне, ага.
Викторович смеется низким, свистящим смехом курильщика со стажем.
Теперь через Иваныча стушеваться. Но и он молчит не долго.
— Ладно, проехали. Че с трупом-то делать? У нас уже все —верхняя граница, а то нам бюджет урежут.
Викторович сочувственно кивает:
— М-да… Незадача. У тебя ж еще дача без крыши. Давай думать.
— Может он себя сам? Пристрелился в машине? — предлагает Иваныч.
Викторович качает головой:
— Не, поздно уже вносить правки в протокол — иначе взятку давать придется. Я эти деньги дочке на телефон отдал.
— А если бухой был? Че Степаныч говорит?
Степаныч, судебно-медицинский эксперт 13-того участка, уже давно ничего не говорил никому: писал только заключения, да сидел в своем белом холодном подвале с бутылкой горючей.
— Да черт его поймет. Он мужик суровый, протоколу следует — не вариант.
Оба вновь задумались. Потом пошли покурили молча, все еще глубоко в раздумьях, снова попили кофе из немытых кружек.
Двери участка выходили прямо на пруд, куда с помоста прыгали мальчишки. Они скользили босыми ногами по склизкой деревянной мостушке, толкали друг друга в воду, визжа и ругаясь матом. Полицейские смотрели на них, вспоминая юность. А потом…
— Я знаю! Поступим так…
Ночи в Задово были темные. Но огоньки сигарет сразу двадцати мужчин освещали берег. Все они, как пацаны, громко переговарвались, смеялись. Среди них были и Иваныч с Викторовичем. Один из молодых полицейских, только-только выпустившийся из училища, стоял на холме рядом с машиной. Он весело закричал, махнул рукой — «Москвич» сначало тяжко, лениво, покатился вниз, а потом все быстрее и быстрее. Труп внутри не усидел и положил усталую голову на руль — машина тогда тоже закричала вместе со всеми.
Все расступились и она с ветерком в последний раз сорвалась с места — и вскоре скрылась за поверхностью воды.
На этом и порешили: выпили водки на прощание с покойником и пошли домой, на боковую.