Письменность возникла в Японии с введением китайской письменности и первым знакомством с китайской учёностью и литературой, через посредство корейских учёных. До знакомства с китайскими письменами в Японии не было никакой письменности. Начало изучения китайского языка в Японии относится к V веку; в 405 году[2] кореец Ван Ин (в японских летописях — Вани 王仁, он же 和邇吉師, «добрый учитель Вани») был приглашён учителем китайского языка к наследному японскому принцу — и после того поток учёных из Кореи и Китая прочно утвердил китайское влияние в Японии. Кодзики описывают это событие так:
И тогда [император Одзин] повелел [царю Кынчхого] Пэкче: «если живёт в этом краю мудрец, преподнести его как дань». Выбор пал на Вани. И тогда [царь] принёс в дань его вместе со свитками Лунь юй и Тысячесловие. Вани стал прародителем рода Фуми-но-Обито.
В VII веке Император Тэндзи (662—671) учредил высшие школы для изучения китайских древностей; японские молодые люди отправлялись в Китай изучать язык и культуру страны. Китайская литература была отчасти для Японии тем, чем для европейских литератур были греческие и латинские классики.
Заимствовав из Китая письмена, то есть иероглифы, японцы долго приспособляли их к особенностям японского языка. Сначала письменность — в особенности проза — была китайская, доступная только высшему, образованному классу. Китайские иероглифы, составляющие идеописательные знаки цельных слов, а не звуков и слогов, стали применяться для выражения соответствующих японских слов; одинаковое начертание иероглифа произносилось, таким образом, различно по-китайски и по-японски, то есть китайский текст читался японскими словами. При обогащении литературного японского языка потребовалось большее количество письменных знаков — и китайские иероглифы стали употребляться не как выражение цельного понятия, а в своем звуковом значении, как обозначение слога, части слова. Это — начало перехода к фонетической японской азбуке: иероглифы использовались для записи звучания японских слов. В древнейших японских литературных памятниках это привело к варварскому смешению китайских и японских слов, во избежание чего лучшие японские авторы предпочитали чистый китайский язык. Постепенно начала вырабатываться японская силлабическая азбука манъёкана, окончательно установившаяся в конце IX века и состоящая из фонетического употребления сокращённых форм китайских знаков. С введением этой самостоятельной фонетической азбуки (на китайском фундаменте) получилась возможность свободного пользования японским языком для литературных целей, и это привело к быстрому блестящему расцвету японской поэзии и прозы.