В Президентской библиотеке прошли поэтические чтения

Темой для разговора и осмысления стало эссе «Искусство при свете совести», написанное Цветаевой в 1933 году в Париже. Участниками — московские и петербургские поэты, литературоведы. Искусство и совесть — как они сопрягаются? Что такое «совесть поэта»? Возможно ли «искусство без искуса»? #INJECT_1# Как считает профессор Литературного института им. М. Горького Олеся Николаева, над этими вопросами задумывается каждый пишущий, каждый, опаленный «дуновением вдохновения». Но единственно верного ответа нет. Ни на один из вопросов. И первое, что сделали участники чтений, — поймали автора на… слове. «Цветаева и в этом эссе, и во всей своей прозе постоянно противоречит сама себе, говорит взаимоисключающие вещи, — подметил петербургский поэт, исследователь русского авангарда Арсен Мирзаев. А потом добавил: — Именно из этих противоречий рождается ее неповторимый стиль». С ним согласились поэт и переводчик Герман Власов, теоретик искусства Джон Наринс. А вот Фаина Гримберг (тоже поэт, переводчик и прозаик) эти противоречия, кажется, сумела разрешить. Она говорила о том, что Цветаева прожила жизнь и стихи в парадигме не своего времени, а в духе эпохи романтизма. В том пространстве, где­ ­поэту, точно так же, как «ветру и орлу и сердцу девы нет закона» (Пушкин). А если и есть, то только свой собственный. «Часто сравнивают поэта с ребенком по примете одной невинности. Я бы сравнила их по примете одной безответственности. Безответственность во всем, кроме игры, — пишет Цветаева. — Когда вы в эту игру придете со своими человеческими (нравственными) и людскими (общественными) законами, вы только нарушите, а может, и прикончите игру. Привнесением совести своей — смутите нашу (творческую)». То есть единственный камертон поэта — верность своему дару, вдохновению. Которое далеко не всегда синхронизировано с человеческой, временной моралью, «бытовой совестью». Тем более что от века к веку нормы морали меняются. И то, что вчера казалось недопустимым, сегодня может приветствоваться и поощряться ­обществом. Или наоборот. «Вопрос о совести — очень ­современный вопрос, — уверен Джон Наринс. — Мы стали свидетелями потрясающей трансформации общества. 50 лет назад было абсолютно невозможно писать литературоведческие статьи с каким‑то личным суждением. Ученые стремились к объективности. Сегодня мы дошли до противоположного. От ценностей Нового Завета — к ценностям Ветхого. Нравственная высота в наше время доказывается силой нашего осуждения». И поэт оказывается заложником морали. Он, по негласному соглашению, должен служить проводником ценностей, навязанных ему извне… Такова нынешняя внешняя совесть. Но есть и внутренняя. И современная гиперболизация общественной совести, морали — «огромный вызов совести внутренней». «Сегодня поэтическое общество очень сильно ощущает давление, нравственные требования извне». Впрочем, так уже было. И не один раз. И есть что‑то завораживающее в этом круговороте. Может ли искусство изменить мир? Надо полагать, вопрос этот вечен. Как и стихи, которые в завершение встречи прочитали ее участники в Президентской библиотеке.