Моего друга зовут Ян. Он показывает фокусы.
Вечерами мы часто ездим по квартирам и клубам, где весёлые люди собираются вокруг него плотным кольцом — и хлопают в ладоши, как маленькие, пока он представляет очередной забавный трюк. В самом же деле маленьким Ян по секрету демонстрирует одну-другую хитрость — совершенно безвредную и несложную, — и дети с восторгом чувствуют себя хранителями тайн. Больше всего я люблю тот факт, что друг мой никогда не повторяется в своих небольших секретах, так что каждому маленькому хранителю достаётся своя, никому не ведомая тайна.
Мы дружим давно, так что я ощущаю нас почти братом и сестрой, хотя внешне мы очень различаемся. Я бы сказала, при взгляде со стороны разглядеть наше родство скорее невозможно.
Ян румяный, высокий, темноволосый и кудрявый, он любит зелёную ткань, зелёные стёкла в очках от солнца, а ещё кожаные перчатки, любит фрукты, жареное мясо и танцы, громко смеётся, и вообще рядом с ним я смотрюсь бледной тенью. Но это знание совершенно меня не тревожит.
Я люблю книги, фокусы Яна, голоса людей, пока те не слишком наберутся выпивкой, люблю музыку и наблюдать. Компания друга обеспечивает меня всем этим с лихвой, так что танцы и зелёную ткань я без жалости оставляю ему.
Я знаю людей, которые сделались бы в этот момент рассказа подозрительными, заохали бы и немедленно удивились, как я не ревную своего крайне симпатичного и талантливого друга к шумным компаниям. Удивительно, как часто такие вопросы задают женщинам по поводу совершенно случайных мужчин, оказавшихся в их обществе, словно при первой же более чем десятиминутной встрече с любым мужчиной женщина должна немедленно влюбиться в него без памяти.
Конечно, Ян совсем не «любой» мужчина. Но я не ревную.
Мы живём хорошо. В общепринятом смысле слова мы не работаем — гости и хозяева вечеринок охотно дают Яну деньги, так что плохой еды и грязных комнат мы не видели уже давно. Но тоска всё равно посещает моего друга, чаще всего под конец особенно удачных вечеров.
— Мы могли бы выступать на большой сцене, я знаю это, — говорит он. И в такие моменты вполне способен хватить лишний стакан, хоть и знает, что меня это расстраивает. Пьяные плохо слышат, что у них внутри, и мало внимания уделяют происходящему снаружи. Они рассеянны и неконтактны, а про ловкость рук я и говорить не стану.
Лично я думаю, было бы лучше оставить всё как есть и не дразнить совсем уж многочисленные толпы. Но разве артисту, настигнутому жаждой больших представлений, есть дело до безопасности?
Я успокаиваю его как могу. На следующее утро мой друг немного ворчит, но после жизнь идёт своим чередом. Кроме того, что припадки тоски становятся всё чаще.
Конечно, хорошей подруге стоило бы поддерживать высокие цели друга. То есть мне бы стоило разыскать в газетах нужные предложения, в крайнем случае подговорить кого-то богатого вложиться в будущее шоу, мне бы стоило приложить все силы к тому, чтобы Ян поднялся на сцену, о которой мечтает. Но есть одна загвоздка.
Ян одержим бесом.
Не смейтесь и не отворачивайтесь, поскольку я говорю чистую правду и хорошо об этом знаю.
Пока огненные розы, нежные птицы и разноцветные карты мелькают перед лицами разгорячённых вечеринкой зрителей, внимательный глаз способен различить особые золотистые искры в глазах моего друга. В эти моменты он даже кажется старше, будто сквозь румяную кожу нет-нет да и проглянут сразу два лица вместо одного. И тем не менее в глаза и лицо ему никто не смотрит — во-первых, гости в упоении следят за руками и творящимся в них волшебством, а во-вторых, лицо его украшено очками от солнца с зелёными стёклами, крайне удачной и удобной частью сценического образа.
Но разве не найдётся в большом и более разношёрстном зале внимательный глаз?
Я хорошо вижу, как к рукам моего друга тянутся полупрозрачные невесомые ладошки, словно подтаявшая под утро темнота просится убаюкать её перед сном. Вижу, но всё ещё не могу сказать об этом.
Не думаю, что мой рассказ напугал бы его, если бы случилось невероятное — и Ян сумел мне поверить. Совсем нет.
Скорее я боюсь вселить в моего иллюзиониста сомнения в собственном мастерстве, заложить мысль о том, будто бы все эти потрясающие трюки творит не он сам, а некая сущность. Что является абсолютной и неразбавленной чушью.
Сущности, по своему обыкновению, не творят чудес просто так. Они просят нечто взамен. И вряд ли кого-то порадует их цена.
Я не расскажу вам ничего нового: окрестности и так полны сказок о бесах, которые приходят по третьему зову и селятся неподалёку, чтобы выменивать у человека на всякие радости что-нибудь лакомое. Совсем не обязательно душу, но неизменно нечто ценное и трепетное.
Рассказывают, что подобный бес может настичь оставленного в одиночестве ребёнка, не знающего ещё нужных историй и примеров и не умеющего по детской глупости отличить тень от нетени.
Я лучше всех знаю историю о таком ребёнке.
Но разве, оставшись в одиночестве и бедности, разве, рыдая в голос оттого, что нет рядом родных, способных поверить в тебя, стыдно просить о помощи подступающую на промозглой улице темноту? Так ли необходимо знать нужные слова, если боль твоя говорит громче них? И разве стоит самой темноте стыдиться желания выпустить что-то на помощь?
— Я пойду танцевать! — Ян подбегает ко мне через всю клубную комнату, петляя между столиков и уворачиваясь от людей, и глаза моего друга блестят сквозь зелёные стёкла очков. — Ты ещё не соскучилась здесь?
— Совершенно нет. Иди! Может, попозже и я потанцую!
Я смотрю на его улыбку. И как я расскажу, пока он улыбается и смеётся вот так? Настанет день — и я смогу. Но не сейчас.
Нельзя утверждать, что я не беру платы за дружбу, о которой так просил мальчик на грязной улице несколько лет назад. Клянусь, будь у меня выбор, я не брала бы, но правила есть правила — одни на всех, и до сих пор мне удавалось разве что слегка отклониться от их строгости.
— Вы роковая женщина, — смеётся красивая рыжая девушка, усаживаясь за мой столик. — Ведь вы его съедите! Бедный мальчик!
Я не ношу перчаток. Мне нравятся мои длинные белые ногти и бледная кожа. Ян говорит — это эстетично.
— Его? Ну что вы, зачем. Мне вполне хватает других.
Автор: Аивер