обложка выпуска
Павел Шевцов
Ссылка на аудиоверсию рассказа
Гвозди
Меня всегда бесило пасмурное утро.
Особенно такое, как сегодня: когда мутное небо прижимает город к земле, а паршивое настроение смешано с воздухом. Хочется застрелиться, честное слово. А ведь это новый день! Ему радоваться положено.
Да пошло оно.
В этом мире слишком много вещей, которые я ненавижу, и это, по словам моей бывшей, убило наши отношения и всё ещё продолжает отравлять мне жизнь. Но я же не виноват, что мир такой неправильный и кривой! Не я наполнил его идиотами и тупыми страданиями на ровном месте.
Сука, как же бесит, когда все пытаются внушить, что это сломан я, а не всё остальное! У всех свой взгляд на то, как мне нужно себя вести! Каждый таксист разбирается в жизни лучше всех! Бесит! Похоже, только я один понимаю, что здесь происходит на самом деле. Правда, психотерапевт, назначенный мне судом, так не считает.
Хотя, мне на него наплевать.
Что может знать этот молодой щегол в своём сером пиджачке с постоянно закатанными рукавами? Выпускник херов. Пожил бы он с моей бывшей! Тогда посмотрел бы я на него.
Бесит, что приходится посещать его два раза в неделю и выполнять всякие дурацкие задания. Но, если выбирать между тюрьмой и этим дурачком, то уж лучше он. Я знал на что иду, когда отмазывал себя от уголовки, ведь все знают, что творится за решеткой.
***
— Как спалось, Дмитрий?
Глядя на его фальшивую улыбку, я первым делом представляю, как выбиваю его ровные зубы. Сегодня он выглядит довольнее обычного.
С чего бы?
— Паршиво, — ответил я и упал в кресло, раскидывая ноги пошире. Барабаня пятками о ковролин, я сверлил доктора взглядом.
— Вы сделали список? — спросил он.
Как же тошнит от этой притворной доброжелательности. Интересно, если бы ему не платили за эти беседы, стал бы он так улыбаться? Вряд ли. Это всё, что нужно знать о психотерапевтах.
— Сделал, — ответил я, сунул руку в карман и достал сложенный вдвое листок. — Двадцать пять пунктов. Я ненавижу списки, но этот дался легко.
— Прекрасно! — он принял листок, радуясь ему, как желанному подарку. — А гвозди?
Из другого кармана я достал пакет строительных гвоздей, и в комнате сразу запахло машинным маслом.
— Вот.
Пакету с гвоздями он обрадовался ещё больше. Чудик.
— Скажите, док, зачем это?
— Я приготовил сегодня кое-что особенное, — загадочно улыбнулся тот.
— Ненавижу секреты, — сказал я. — Это даже есть в списке.
— Не переживайте, я просто хочу сделать вам сюрприз.
— Их тоже ненавижу, — соврал я.
Мне, по большому счёту, было плевать на сюрпризы, но хотелось побесить доктора.
— Тогда поторопимся! — он встал, улыбаясь ещё шире и добродушнее. — Сегодня нам предстоит прогулка.
— И куда же?
— К вратам новой жизни, мой дорогой друг! К вратам новой жизни.
«Чёрта с два мы друзья» - подумал я, но тоже встал. Лучше так, чем тюрьма.
***
Я свернул с трассы на съезд, и вывел машину на лесную ухабистую дорогу. Трясясь на ямах и кочках, мы медленно катились вглубь чащи. Доктор задумчиво разглядывал проплывающий за окнами сосновый лес, и за всю дорогу не проронил и слова.
— В такой жопе я ещё не бывал, док, — сказал я. — Если мы на пикник, то день для этого паршивый.
Он повернулся ко мне и ухмыльнулся:
— Это не пикник. Скоро увидите.
Дружеский тон злил меня всё больше. Мы не друзья. Неужели их вообще ничему не учат в богатеньких университетах? Не нужно быть магистром психологии, чтобы усвоить эту простую истину — лицемеров никто не любит.
Через несколько минут он попросил остановиться.
— Но здесь ничего нет! Мы на дороге посреди леса! Вам что, приспичило отлить?
— Нет, Дмитрий, мы уже на месте.
Я понятия не имел, зачем нужно тащить меня в такую глушь, и что за врата новой жизни он придумал. Это раздражало. Я съехал на обочину колеи и заглушил двигатель. Мы вышли из машины, и док жестом показал следовать за ним.
Пока мы шли по ковру из сосновых иголок, я слышал только скрип стволов и сухой шелест в ветвях над головой. Тяжелое небо, затянутое облаками, скрадывало цвета, превращая лес в выцветшее фото на почтовой открытке.
— Пришли! — доктор остановился и обернулся.
Я подошёл и из-за его плеча увидел стоящий под стволом деревянный гроб, сколоченный из досок.
— Что это за херня?
— Очень мощная психологическая практика, — сказал доктор, уже без намёка на улыбку.
— Если вы думаете, что я туда залезу, то обломитесь, док. Хрена лысого.
Щегол посмотрел на меня очень серьёзно, и, впервые за всё время, в его взгляде промелькнула искра мужественности.
— Это метафора. Способ справиться с вашей злобой.
— Хрен. Я в гроб не полезу!
— Я предвидел это, — сказал он спокойно, — поэтому вот...
Он достал из кармана сложенный листок, но явно не тот, что я давал ему в кабинете, и стал читать:
— После всестороннего анализа тестов, а также принимая во внимание исполнительность во время сеансов и готовность к сотрудничеству, считаю, что Бесов Дмитрий Валентинович в полной мере способен контролировать свои эмоциональные порывы и не нуждается в дальнейших посещениях.
Доктор посмотрел на меня и лукаво улыбнулся:
— Я хочу помочь. Это ваше последнее задание. Независимо от результата, мы с вами больше не увидимся. Я не дурак, каким вы меня считаете, и вижу, что наши беседы только злят вас. Думаю, лучше будет их прекратить, но сначала это.
Он, сунув руки в карманы куртки, кивнул в сторону ящика. Внезапно я почувствовал к этому парню что-то вроде лёгкого уважения. Кто бы мог подумать, что это вообще может случиться.
— Ладно, — согласился я, — но если вы меня обманете...
— Ни в коем случае! — усмехнулся он. — Ложитесь в ящик.
Я подошёл к гробу. Он был сколочен из грубых шершавых досок, не глубок, пах опилками и смолой. Возникало чувство, что его сколотили на днях. Сдвинув крышку, я улёгся внутрь. Запах дерева и опилок стал ещё сильнее.
Разглядывая качающиеся верхушки сосен, я думал о том, что всё это ужасно странно, но перспектива отделаться от этих бесед грела мне душу. В ящик заглянул доктор, протянул мне листок и хемилюминисцентную палочку:
— Вот ваш список. Как пользоваться палочкой, знаете?
— Да.
— Хорошо. И ещё: выложите, пожалуйста, ваш телефон, ключи и кошелёк.
— Это ещё зачем? Он же и так здесь не ловит.
— Вас не должно ничего отвлекать. В идеале нужно, чтобы Вы были голым, но будем реалистами, — усмехнулся он.
Я нехотя достал всё из карманов и передал ему. Он сложил вещи возле ящика и торжественно произнёс:
— Начнём!
Быстрым движением доктор надвинул крышку гроба и стало очень темно. С виду ящик казался сделанным абы как, но на деле оказалось, что доски подогнаны очень плотно — я оказался погружён во тьму.
— И что мне делать? — крикнул я. Голос звучал хоть и громко, но глухо, словно под одеялом.
— Разломите палочку, и прочтите первый пункт списка, — как через вату, донёсся снаружи голос доктора.
Я с хрустом размял стержень, по которому тут же разлился свет. Голубой цвет бесил, но лучше так, чем без него. Развернув листок, я поднёс к нему палочку и громко прочёл первую строку:
— Я ненавижу психиатров.
Улыбнувшись своему остроумию, я стал ожидать реакции. Но вместо неё внезапно раздались короткие, громкие удары молотка по гвоздю.
— Эй, что вы делаете?! — крикнул я, пытаясь поднять крышку, но, судя по всему, доктор сидел на ней.
— Это символ, Дмитрий. Не случайно у нас по одному гвоздю на каждый пункт. Читайте дальше и не беспокойтесь. Вы должны прочувствовать момент.
«Больной дебил», – констатировал я, но продолжил:
— Я ненавижу свою бывшую.
Док вбил ещё один гвоздь в крышку, и мне стало не по себе.
— Дальше, — строго скомандовал он.
— Я ненавижу геев, цыган, хачей и всех черномазых, — прочёл я уже не так уверенно, словно уже сам не знал, так ли силен мой гнев.
Отгремели очередные четыре удара.
— Ненавижу алкоголиков и наркоманов!
Снова глухие удары по крышке.
И я прочёл следующий. А затем следующий.
Перечисляя секреты, плохую погоду, соседей и их собак с детьми, фанатиков, феминисток, я после каждого пункта с содроганием считал удары молотка.
Наконец я прочитал двадцать пятый пункт.
Нужно отдать доктору должное: слушая, как он загоняет последний гвоздь в крышку гроба, я проникся моментом. Настала тишина, и в зловещем голубом свете я принялся разглядывать крышку гроба. Мне больше не хотелось говорить или отпускать едкие комментарии.
Стараясь не думать о том, что меня заколотили в тесном ящике, я стал ждать.
Но ничего не происходило. Кроме моего дыхания, больше звуков не было.
— Эй, док! — негромко позвал я, но никто не ответил.
Стены начали слегка давить.
— Доктор Орлов! — повторил я.
Сердце стало биться чаще и сильнее, а воздух — почему-то казаться гуще.
— Знаете, — голос доктора звучал так тихо и глухо, что из-за собственной отдышки я его еле слышал, — наверное, Вам будет интересно узнать, что я гей.
Повисло напряжённое молчание. Я мысленно выругался.
— А ещё, так совпало, — продолжал он, — что у меня есть собака. Но главное не это. Дело в том, что меня тоже кое-что бесит. Знаете, что?
Он замолчал, и я понял, что это не риторический вопрос.
— Что? — я уже был готов его самого заколотить в этом ящике и оставить в лесу.
— Ты, Дмитрий. Три месяца мы работали с тобой, и я относился к тебе по-человечески, но ты упорно продолжал отравлять всё вокруг. Как бочка с токсичными отходами, для которой просто не нашлось места в могильнике. Я решил это исправить. Мир будет лучше, если в нём станет меньше таких людей.
Я накалялся от каждого слова. Этот сраный педераст закрыл меня в ящике! Обманул! Затащил сюда!
— Ах ты сука! — заорал я, оглушая сам себя. — Я тебя убью, слышишь! Тварь!
Я стал бить крышку, но она оказалась намертво приколочена. Ещё бы — две дюжины гвоздей, и, скорее всего, вбитых под углом. Жесткое дерево не проседало ни на четверть дюйма, но я продолжал колотить. Ярость переполняла меня. Несколько заноз больно впились в ладони.
— Открой, блядь, ящик, тварь! — крикнул я, выбиваясь из сил. Одышка сдавила мне горло, а воздух стал совсем густым и горячим.
— Тебя держит только твой гнев, — хохотнул доктор. — Удачи. И прощай. Как видишь, я не соврал, когда обещал оставить тебя в покое.
— Открой! Быстро открой, сучара! — я напрягал охрипшее горло снова и снова, но всё было впустую.
Мне уже никто не отвечал.
***
Я лежал в одиночестве и плакал.
Слёзы всегда бесили меня, но больше ничего не оставалось. Прижавшись носом к небольшому зазору возле головы, через который поступало немного свежего воздуха, я думал о том, как же нелепо умереть вот так.
Перед глазами, сквозь сумрак почти угасшей палочки, то и дело вспыхивал и гасли картины из прошлого. Мои ошибки.
Вот моя нарядная жена встречает меня с порога. Вокруг идеальный порядок, а я просто кидаю вещи не глядя. Как сейчас вижу, за её спиной, на кухне, меня уже ждёт ужин при свечах. Годовщина. Про которую я конечно же забыл.
— Ты без цветов? — спросила она меня тогда.
И что я ответил?
Кажется что-то в вроде: "Не начинай, я жрать хочу".
— Иди ешь, — ответила она, кинулась на кухню и стала накладывать мне еду. Помню её лицо и гнев, едва сдерживающий слёзы.
— Успокойся, истеричка, — сказал я.
Она швырнула в меня ложку, а я ударил её.
Новая волна слёз поднялась во мне, и вырвалась наружу с тихим скулением.
Теперь избитый мной до полусмерти любовник бывшей, из-за которого суд и приговорил меня к этому лечению, не казался мне таким уж уродом.
Сожаление давило на меня из темноты ящика, и я осознал, что всё же бешу других не меньше, чем они меня. Бывшая была права — это не мир так плох, а просто я душный мудак, который видит во всём только плохое. И поэтому теперь я здесь. И умру вот так. От жалости к себе я не мог перестать плакать.
Я нащупал в тусклом свете свой список и ещё раз взглянул на него. Слова расплывались сквозь слёзы, но я знал их наизусть. Теперь он казался глупой детской выходкой, каракулями слабого человека, который плюётся в своё отражение.
Кто бы мог подумать, что из гроба мир видится в гораздо лучшем свете.
Скомкав листок я отбросил его в сторону. Свет тускнел, а руки саднило. Я поднёс к ладони палочку и увидел, как в царапинах краснели набухшие занозы. И вдруг я захотел попросить у всех прощения.
Жаль только, что из ящика меня никто не услышит. Даже у висельников было право на последнее слово. А у меня не было даже этого.
Никто не должен так умирать.
«Чёрт, у меня же с собой ручка» - вдруг вспомнил я. Она лежала в нагрудном кармане, и это меня немного утешило. «Хорошо, что не отдал и её», подумал я, и стал искать бумажку. Видно было плохо, а ящик сильно ограничивал мои движения. Я принялся шарить руками в том месте, где должен был быть список, но вместо бумаги пальцы коснулись чего-то тонкого и холодного.
Неожиданно звякнул металл. Волна удивления захлестнула меня и я попытался дотянуться до предмета. Он лежал ближе к ногам, и, касаясь кончиков пальцев, никак не желал поддаваться.
Наконец мне удалось подцепить нечто похожее на стержень. Подтянув его поближе, я поднёс находку к лицу и посветил палочкой. Несколько секунд я не мог поверить в то, что вижу, а затем снова расплакался.
В руках я держал небольшую монтировку, на которой белой краской было написано: «Великодушие».
***
С тех прошло уже несколько лет, но я до конца своих дней буду помнить, как, сломав крышку гроба, вдыхал свежий воздух и радовался пасмурному небу, которое ещё так недавно ненавидел.
Психиатр сидел под деревом в нескольких метрах от гроба и серьёзно смотрел на меня. Когда я увидел его, то ощутил, как в душе вновь начала разгораться ярость.
— Ну как вам? — спросил доктор тихо. Теперь я видел перед собой не того холёного щегла, а взрослого мужчину со взглядом старика.
Мне хотелось разбить голову этого урода. Я посмотрел на монтировку в руке, но снова увидев надпись, растерялся.
«Великодушие».
— Прежде чем вы что-то скажете, я хочу признаться, — доктор говорил спокойно и буднично, словно был на пикнике. — Это нелегальный метод, и если об этом узнают, то тут же меня уволят. Но я искренне верю в его эффективность. Своей злобой и нетерпимостью вы так отравляли себе жизнь, что в итоге чуть не попали в тюрьму. Геи и кавказцы ведь ни при чём — они такие же люди, как и все. Дело ведь не только в том, что вас бесит всё это. Это следствие. Корень проблемы гораздо глубже — это ненависть к себе. Обычные курсы управления гневом похожи на то, чем мы занимались предыдущие три месяца, и мне не кажется, что они вам помогли.
Я перевёл взгляд на доктора, всё ещё не понимая, что чувствую. Гнев, радость, смятение — этот адский коктейль закружил меня, полностью лишая опоры.
— Это была последняя попытка. Как я и обещал, теперь вы свободны от наших занятий. Если уж страх смерти вас не исправит, то любые другие методы и подавно. Судя по взгляду, вы поняли суть произошедшего. Если же я не прав, просто расскажите о том, что произошло сегодня, и меня мигом уволят – с позором. Вряд ли после этого меня возьмут куда-то ещё. Но это справедливо, не находите? Если я не могу делать свою работу, на кой чёрт тогда занимать чьё-то место?
Он был прав.
Я поднял голову и посмотрел на качающиеся под серым небом ветви. Впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему живым. Если бы ещё оставались слёзы, то уверен, я бы снова расплакался.
Я отбросил монтировку на землю, и доктор помог мне выбраться из ящика. Всё тело дрожало, ноги были словно ватными, а руки стали надувными. Доктор собрал мои вещи, помог разложить по карманам.
— И ещё кое-что, — улыбнулся он.
Я вопросительно посмотрел на него, не в силах говорить.
— Секунду.
Он достал гвоздодёр, и буквально за несколько минут достал из крышки все двадцать пять гвоздей. Видимо, много тренировался раньше. Каждый он небрежно сбрасывал внутрь ящика, к давно погасшей палочке и скомканному списку. Затем надвинул крышку, и, подойдя ко мне, вручил небольшой сложенный листок.
— Это новый список. Читайте вслух, — он дружески хлопнул меня по плечу и вернулся к ящику. Достав из кармана пакет новых гвоздей, он выжидающе взглянул на меня.
Дрожащими пальцами я развернул бумагу, и прочитал первую строку:
— Замечая только зло, мы сами становимся злом.
И вот так, под ритмичный стук молотка о крышку гроба, началась моя новая жизнь.