прочитать часть 1 можно тут
Мы мчались по сухой накатанной дороге мимо моря подсолнухов, у которого даже были свои волнорезы — берёзовые лесополосы. Мысли и лёгкие становились чище с каждой новой сотней метров по направлении к дому, и вот уже показался заброшенный совхоз, а за ним, на склоне холма, дом номер шесть деревни «Морская».
Эээх — издали и москвич и папа, на второй передаче взбираясь на крутой подъём у дома.
«Щёлк, дзынь, хлоп!» — зажигание погашено, ключи в кармане, дверь машины закрыта. Под колёса отец разместил кирпичи — ручник у «Москвича» почти не работал.
Как и положено домохозяину, сначала папа устроил мне экскурсию по нашей «фазенде». Главная достопримечательность, конечно же — огород. Далёкий от ландшафтного дизайна отец всё же высадил вдоль забора какие-то цветы, похожие на васильки, а у входа в дом — календулу, оранжевые цветы, которые мама считает очень полезными.
— А вот, смотри, помидоры созревают, а здесь огурцы! А тут крыжовник, утром приходи и ешь, ещё остались ягоды, — получил я первые указания.
Осмотрев владения, я поспешил на второй этаж дома, к кровати. Открытые сквозные окна дарили прохладу, и несмотря на почти тридцатиградусную жару, я быстро заснул под тонким мягким одеялом.
Уехав налегке за 360 километров от Москвы и оказавшись без связи, я всё равно привёз с собой тяжелый груз переживаний о будущем. Пусть мне вроде и стало легче, мысли нагнали во сне — нигде не лежит трудовая книжка, нет заказов, большой проект о профсоюзе не вызывает никаких эмоций, кроме желания изобрести машину времени и отказаться от него ещё до начала. Но заботы эти не имели никакого отношения ко мне, спящему на втором этаже дома, откуда открывается вид на бескрайние поля, по которым любил гулять Бунин.
Проснулся я ближе к ужину, с тяжелой головой. Через окна небольшой летней кухни, которую недавно построил папа, уже переливались лучи закатного солнца, а на раскладном советском столе стоял фасолевый суп. Вкусно.
После ужина отец предложил прокатиться на «Москвиче».
На этот раз за руль сел я. Проехав несколько километров по просёлочным дорогам, мы оказались у перекрёстка с большой междугородней дорогой.
— А поехали направо! — в папе разгорелся дух приключений, но насколько... мне предстояло узнать на следующий день. Сегодня, можно сказать, бы разогрев.
С места включив вторую передачу, я вырулил в поток машин, едущих куда-то в закат, в сторону Лебедяни. Стрелка спидометра обычно врущая километров на 20 в бо́льшую сторону показывала 120. Быстро.
— А чувствуется скоростёночка-то, эх! — залихватски воскликнул папа, потому что «Москвич» без шумоизоляции пытался его перекричать.
— О дааа, — ответил я, а в ухо дребезжало наполовину опущенное стекло.
Как известно, любой, даже самый банальный пейзаж, на закате превращается в сказочную картину, вот и наша дорога, по которой мы то ныряли в овраги, то взбирались на холмы стала волшебным океаном, а «Москвич» — желтой подводной лодкой, прямо как в одноимённой песне the Beatles. На спусках, когда я включал нейтральную передачу и убирал ногу с тормоза, возникало страшное, но приятное ощущение неконтролируемого свободного полёта. Сотрясаемый потоками воздуха цельнометаллический механизм устремлялся вниз, казалось, его уже не остановить и на подъёме он взмоет и присоединится к танцу красных облаков-драконов...
Когда солнце до предела разукрасило мир в золотые и фиолетовые тона, я свернул сначала на обочину, а потом съехал в поле. И вот мы с папой оказались в тишине перед лицом бесконечности. В такие моменты обязательно случаются философские разговоры и не менее философские молчания. Так получилось и у нас.
Содержание пусть останется между строк.
Домой мы приехали, когда уже совсем стемнело. Ужин папа разогрел на открытом огне, который обустроил у каменной стены погреба. Старый стол, кажется, из московской квартиры, мы накрыли там же, под вьющимся плющом, и разместились в давно затёртых креслах, доставшихся от бабушки .
Заглядываясь на костёр, ещё с первобытных времён создающий домашний уют, я только-только начинал осознавать мир и покой вокруг.
— Ну что, чайку? — нарушил тишину моих мыслей папа и, ловко ухватив горячий чайник, плеснул кипяток в мою чашку, где на дне покоились ароматные листья, только что сорванные со смородинового куста.