«Здравствуйте! Вы недавно приехали из зоны боевых действий. Воевали добровольцем. Расскажите нам, что происходит там, на донбасских рубежах» — с этой фразы началось наше общение с Сергеем ЯРОШЕМ, командиром отделения отряда «Барс-7» (позывной «Север»), экс-бойцом «Беркута», ныне сотрудником симферопольского отряда «Крым-Спас».
Сергею пятьдесят два. Родился в Евпатории в семье военнослужащего, поездил с родителями по городам России, вернулся в Крым. Отец с малолетства учил: долг и честь превыше всего. То, что он это хорошо усвоил, подтверждают его траектория судьбы и заслуженные награды — за выдающуюся работу в спецназе (медаль «Сильному духом» под порядковым номером 007), защиту полуострова в период «Крымской весны» (участвовал с первых дней), освобождение населённых пунктов Орехово, Тошковки, Спорного и других (медаль «За боевые заслуги»).
Специальная военная операция и связанные с ней тревожные события в одночасье разделили нашу реальность на «до» и «после». Ярош не смог остаться в стороне. А как иначе? Сработало уже привычное: если не я, то кто? Не раздумывая, ушёл на фронт одним из первых в числе добровольцев, по велению разума и долга. А это всегда особая мотивация — покрепче любой брони. И вот вернулся. Целый, невредимый, испытанный войной, закалённый грузом ответственности: за жизнь своих бойцов, принятие боевых решений.
— Хотел попасть на Донбасс ещё в 2014-м. Тогда не вышло, в этот раз стремился любой ценой, — начал рассказывать о себе. — Обратился к начальству «Крым-Спаса»: «Как лучше?». Приняли решение отпустить меня в отпуск за свой счёт на полгода. Дома даже не удивились. Жена по глазам всё поняла. И дочери знают мою позицию. Хотя, признаться, без слёз не обошлось. Сын тоже загорелся, сказал, что через два года, когда ему восемнадцать исполнится, в ЧВК «Вагнер» пойдёт... Но ему ещё в армии надо отслужить. Отправили меня в Ростовскую область в пятидесятую мотострелковую дивизию — на боевое слаживание. Потом уже «за ленточку» («за линию фронта» — на боевом сленге), там ещё несколько дней обучали в составе подразделения. После чего выдвинулись в Орехово, где на тот момент шли бои.
— Сергей, у меня философский вопрос: что такое война для вас?
— Это тоже жизнь, только другая. И работа, только другая (Сергей достаёт из кармана телефон, включает видео, и я вижу, как всё там взрывается, летит). Вот, чтобы вы понимали: это не специально снято. Работают грады, миномёты. Мы продвигаемся, прикрывая друг друга. Есть такая старая японская пословица: в душе, совершенно свободной от мыслей и эмоций, даже тигр не найдёт места, чтобы вонзить свои когти. В бою всё должно быть на автомате — иначе погибнешь. Тех, кто ничего не боялся, уже давно нет с нами. У каждого свой страх. Выживает, как правило, самый расторопный, способный увеличивать скорость реакции. Я почему-то верю в судьбу. Помню, воевали в Спорном (тогда этот населённый пункт был «языком» — шесть километров в глубь противника). По нам долбили «Химарсами», «Ураганами», «Стопятидесятыми». В тот день произошла ротация, приехали командир батальона, начальник штаба. Новенький с Дальнего Востока пошёл на дежурство. И только приблизился к окну, начала бить зенитная установка. Под эту «зушку» сработал снайпер. Пуля угодила как раз под левую руку между пластин бронежилета, точно в сердце. Один выстрел — именно в том месте, именно в то время. Как это назвать? Но бывает и по-другому, словно Бог тебя бережёт. Стояли на краю села, держали фронт и тыл, чтобы противник не обошёл. Прилетела ракета фугасного типа. Дежурный пулемётчик пошёл посмотреть: входного отверстия со своей стороны не обнаружил (влетело под углом). Сделал несколько шагов в сторону — и рвануло. Воронка — метров шесть в диаметре, метра четыре глубиной. А в него даже ком земли не попал. Вот она — судьба.
— За каждый бой, каждый рубеж приходится платить свою цену, верно?
— С точки зрения военной теории — да. Но потери — это не только «двухсотые», но и раненые, контуженные. При любом раскладе выжить, сберечь людей — самое главное. Кусок территории можно отдать, забрать, а жизнь бойца не вернёшь. У нас командир роты (из Севастополя) погиб. От места боя до эвакуационной машины было шесть километров, до госпиталя — двенадцать. Жил сорок минут. Не успели. Хотя в тех обстоятельствах сделали всё возможное. Согласно тактической медицине, как бы это ни звучало, вытаскивая раненого, им же прикрываешься, поскольку он уже ранен. Все знают, что так будет. Это война. Чтобы облегчить боль, вкалываем промедол. Действует, как надо: у нас парню ноги оторвало — он через двадцать минут песни пел. Сразу пишем на лбу (кровью — она не смывается) букву «П» и время. Вторая доза только через шесть часов. Иначе сердце не выдержит. Со жгутами тоже надо меру знать, чтобы не потерять конечность.
— Те, кто воевал в Сирии, Чечне, утверждают, что спецоперация на Украине отличается.
— Артиллерия стала намного эффективнее. Работает в тесной связке с разведкой, где активно применяются дроны. У кого разведка круче — больше шансов выиграть сопротивление. Каждый день роем окопы. Лопата — наше всё. Глубже закопаешься — целее будешь. Часто стреляют фосфором. Летит сплошной стеной, медленно, красиво. Землю прожигает сантиметров на пятнадцать. Если в окопе не сделать нишу, куда можно «закатиться», погибнешь. Враг применяет новую тактику: выкапывают очень узкие и очень глубокие первые окопы. Если отступают, уходят во второй. Делают ступеньки в свою сторону. Наши прыгают, а выбраться не могут. И их закидывают гранатами. Есть и другие приёмы: проволока, натянутая на колышках (не различаешь в траве, цепляешься и падаешь), растяжки, когда одну гранату начинаешь обезвреживать, другая взрывается. Был случай, собака приблудилась, вместе с разведчиками пошла и зацепила. Соответственно один парень — «двухсотый», второй — «трёхсотый». О коварных «лепестках», наверное, уже знают все. Старались запоминать, где лежат. Со мной воевали добровольцы разного возраста — и те, кому за шестьдесят, и двадцатилетние. Советы, как обходить мины- ловушки, от тех, кто прошёл Афган, Чечню, здорово помогали.
— В вашем подразделении пленных брали?
— Из Горно-штурмовой дивизии (Львов, Львовская область) несколько человек ехали на машине, накрыли их миномётным огнём. Выскочили, побежали назад, а там — наша разведка. Слышно было, как вызывали помощь: кончились боеприпасы. Потом уже ребята им сказали: «Настоящие воины не сдаются, могли бы подорвать себя гранатой». Но «укропы» прекрасно знают, что русские с пленными обходятся нормально. Правда, поначалу насторожились. У них на планшете наши позиции нецензурщиной отмечены. Думали, бить будем. Руками закрылись. Но мы только посмеялись: «Да не переживайте! Про вас тоже так пишем». Татуировок со свастиками ни у кого не нашли. Но на радиостанциях за батарейками рассмотрели: «SS». Пленные отвечали на украинском. Я лично спросил у капитана: «А по-русски не можешь?». — «Не могу». — «Какого года рождения?». — «1994-го».
— «Не ври!». Начал говорить. И очень даже неплохо. Далеко не все там общаются и думают по-украински. Есть такой анекдот: сидят два кума, выпивают, общаются. За околицей идёт бой. Один — другому: «Воюют?». — «Воюют». — «А кто с кем?». — «Наши с ненашими». — «А кто наши?». — «Как кто? Кто победит, те и наши!». Вот суть этой войны со стороны Украины. Многие так настроены.
Что касается наркотиков, видели какие-то красноватые таблетки. Элэнэровцы рассказывали: накаченные ими не чувствуют боли, не соображают ничего. А заканчивается действие — вся отвага сразу улетучивается, боятся даже шороха. Наёмников в плен брать не приходилось. «Двухсотые» попадались. Я лично закапывал негра. Документы, как правило, не оставляют.
— Сдаться — не достойно настоящего воина?
— Именно так, если ты в сознании и это твой выбор. У меня всегда граната с собой. И с ребятами договариваемся: в случае чего помочь друг другу самоликвидироваться. Война есть война. По сути, воюем со всем миром. Это видно даже по трофею. Попадались сухие пайки с надписями: «Произведено в Великобритании для армии Украины», итальянские супы, консервы. Иностранцы участвуют по собственной инициативе. Но сильно не напрягаются. Едут, как на сафари. Шевроны разные попадались: канадские, американские, польские, немецкие, французские. Кстати, обмундирование у нас лучше. В лесу его не видно. А украинского бойца с 10—15 метров можно различить. И российские бронежилеты отлично защищают. Китайские образцы, к примеру, закрывают только грудь, наши — от шеи и до пояса и выдерживают выстрел из автомата Калашникова калибра 5,45 мм.
— С местными жителями общаться доводилось?
— В Новодружеске встречали тепло — как освободителей. Добротный населённый пункт, четырёхэтажная школа. Много детей. Угощали их печеньем из сухпайков. Помню, женщина шла с дочкой лет шести. Попросила подарить георгиевскую ленту. Наклонился, говорю девочке: «Развязывай!». Развязала. А потом потянулась ко мне и поцеловала в щёку. Взволнован был, конечно. Видел ребятишек с серо-зелёным цветом лица — кто долго сидел в подвале. Перепуганные, подходить боялись. Печенье через родителей передавали. А в Орехово оставалась только одна женщина. Пасеку держала, мёдом нас угощала. Мы её тушёнкой подкармливали. Попадались и негативно настроенные. Некоторые просто ждут, чем всё закончится.
— Видимо, такая судьба у русских — защищать, освобождать...
— Наверное, она дана свыше. У противника нет настоящей мотивации. В пекло они не лезут. Им незачем. Если только случайно не попадают туда. А мы лезем, силой духа берём. Во время спецоперации в этом уверился. Как ни парадоксально, на войне человечности гораздо больше и цели яснее. Когда вернулся, смотрел на всё и удивлялся: люди словно без эмоций, как рыбки в аквариуме, в формате замедленной съёмки. Если находиться в зоне боевых действий более трёх месяцев, перестроиться уже проблематично. Начинается необратимый процесс. И всё же эти испытания нам нужны, чтобы многое по-другому увидеть, осмыслить, ценить жизнь, а не катиться по ней; чтобы вернуть потерянное поколение, воспитанное компьютерами, которому происходящее не интересно. «Призовут — пойду. Не призовут — останусь». Пришло время настоящих героев, не из кинобоевиков. С нами воевал парень, ему в бою прострелило ноги. Вытащить не было возможности. Понимая это, он подорвал себя вместе с противником, чтобы не погибли товарищи. Память о таких ребятах поможет нам строить новую счастливую жизнь.
— Ваше представление о счастье?
— На днях отдыхали с друзьями и как раз заговорили об этом. Я рассказал, как на войне организован быт, где можно помыться, переодеться, куда сходить в туалет. В Спорном мы выкопали яму, где ранее размещался свинарник (уж извините за подробности). После нескольких прилётов часть стены отвалилась, с крыши съехали доски с гвоздями. Но всё равно туда ходили. Хоть какая-то защищённость, беспилотник не видит. Помню, пошёл по нужде в пять утра, и начался обстрел. Заторопился, потому как хорошего мало, если ребята будут выносить меня, «двухсотого», без штанов. Быстро-быстро перемахнул через разрушенный кусок стены, в который раз задел за тот же гвоздь (у нас у всех шрамы от него на голове). А тут свиньи — ни вперёд, ни назад (полудикие, с пятнами, морды длинные). Пролезть, обойти? Вокруг свистит. Секунды — вечность. Наконец, удалось заскочить в подвал. Вот оно — счастье! Война многому учит — ценить дом, семью, здоровье, возможность утром идти на работу, а не мёрзнуть в окопе.
— Если не обстреливают — живи, радуйся!
— Это верно. А вообще люди ко всему привыкают. В экстремальных условиях даже реже болеют. Наверное, включаются резервные силы. Два года назад повредил связку в колене. Долго ныло, присесть не мог. На фронте — забыл. «На курорт съездил», — шутит моя супруга (она у меня женщина мужественная: ждать и поддерживать умеет). Но вот контузии не избежал. Там все контуженные. Ощущение такое — будто на голову колокол надели, и всё вокруг громко, больно и непонятно. Какие-то звуки не слышу, читаю по губам. Был момент, осколочный снаряд влетел позади меня. Воткнулся в асфальт, а я даже не дёрнулся. Снайпер по мне стрелял — показалось, будто камушек в кустики залетел. Но время лечит. Надеюсь, слух постепенно восстановится.
— Слышала, животные вместе с людьми воюют.
— А куда им деваться? Они, как и мы, — контуженные, раненые, убитые. Если им плохо — идут к человеку. К нам в Спорном пёс привязался. Дали ему кличку Укроп. Потому как в доме, где мы расположились, до нас его подкармливали украинские солдаты. Когда на пару дней пришли «призраки» (бойцы из батальона территориальной обороны ЛНР) для выполнения боевой задачи, Укроп увязался за ними. Потом вернулся уже с другими. Причём рвался именно к нам. Если выбегал на улицу, а там что-то взрывалось, нёсся обратно. Устраивался посередине комнаты — и все на него наступали. Интересное живое «кино» наблюдали в Орехово. Все смотрели на корову. Особо чувствительная попалась — как акустический прибор. Когда ложилась — бежали к окопам: начинался обстрел. Вставала — выходили. Обстрел заканчивался.
— Нередко тех, кто был там, на войне, тянет вернуться. У вас нет таких мыслей?
— Тянет, признаюсь. В боевую суматоху, нервотрёпку. Пришёл сюда, думал, отдохну. Не знаю, как это объяснить. Там всё чётче, понятнее — враги, друзья, движение, жизнь. Позвонил командиру. Он: «Готов? Собирайся! Будем тебя заводить». Смысл в том, чтобы попасть в своё подразделение, с теми же людьми. Уже сидел на чемоданах, дали отбой. Командир подорвался на мине. Лежит в госпитале. Теперь жду, чтобы вместе заходить. У моего пятилетнего внука Жорика полный набор военных игрушек. Подарил ему будёновку. Носит, не снимает. Говорит: «Хочу быть, как дед. Тоже на войну пойду!».
Беседуя, не могла удержаться от вопроса: каких перемен ждать в ближайшее время? Что видится там, в зоне СВО? Сергей ответил по-военному — коротко, определённо: — Военная операция не скоро закончится, это уже ясно. Переговоры в нынешнем формате невозможны. Поскольку ни Крым, ни Запорожье, ни Херсон мы не отдадим, а Киев потребует. С прибытием на фронт мобилизованных можно ожидать прорыва и существенных перемен. Полуостров защищён. Теракты, диверсии возможны, но решающего значения они не имеют. У нас есть дух, мотивация, мы воюем за правду, за Родину. А значит — победа будет за нами.
Беседовала Елена ЗОРИНА.
Сайт "Крымские известия"
Сообщество в ВК
Сообщество в ОК