Эссе подготовлено для журнала Art Read, 2011 год.
Стремящиеся опередить свое время литераторы создают смысловое поле, на котором в итоге сами же и пасутся, подозревая при этом всех остальных во вторичности и неактуальности. Но «опережают» время футурологи, настоящие же художники — побеждают его.
Современный мир искусства слишком сосредоточен на культурной рефлексии – второго, третьего и далее до бесконечности порядка, несмотря на то что парадигма постмодерна уже преодолена. Несомненно, восприятие и переосмысление предыдущего опыта – основное условие существования культуры во времени. Но сегодняшнее понимание этого процесса по меньшей мере слишком болезненно. Ощущение исчерпанности предыдущей культурной формации усиливается остаточными явлениями самого постмодерна. Не имея достаточного потенциала для того, чтобы отвергать или трансформировать травматический опыт постмодерна (невозможность прямого, аутентичного, чистосердечного высказывания – опыт, несомненно, травматический для любого вида искусства), культура истерически мечет икру художественных высказываний разного толка, которые отличает в основном только один признак – формальная новизна и изощренность приемов.
Деятели культуры немассовой пытаются держать тот же темп, что и массовая культура, массовое производство. Что по меньшей мере странно, поскольку даже сами слова «культура» и «культура» в данном случае – почти что омонимы. Ключом к пониманию современной бытовой культуры служит прилагательное «новый», именно оно выиграло в соревновании между разнообразными качествами, которые маркируют преимущество одного товара перед другим. Выиграло, скорее всего, потому, что впитывает в себя многие другие качества – еще удобнее, красивее, полезнее, то есть – новее, новее и еще раз новее. Говорить о том, что искусство старательно мимикрирует под стиль этой судорожной пульсации постиндустриального общества, только потому, что у него тоже есть свои потребители, к тому же уже обученные отзываться на команду «Новый!», было бы не совсем правильно. Например, какие такие массовые потребители у поэзии или современной академической музыки? Возможно, проблема заключается в тотальном (и даже – фатальном) воздействии массовых стереотипов, которые человек не в силах преодолеть, даже осознавая их этимологию и функции. Но искусство неспособно порождать по-настоящему новые явления с той же скоростью, с которой промдизайнеры создают новые модели сотовых телефонов, поскольку у него совершенно иная сущность. Правда, и сама эта сущность не раз подверглась тотальному переосмыслению.
Идея новизны и представление литераторов о том, что такое современная поэзия, связаны сегодня прочными узами причины и следствия. Обратимся к отрывку из интервью поэта Дмитрия Кузьмина: «В искусстве – совершенно так же, как в науке, – по-настоящему ценно только то, что сделано впервые… А чего не могло быть прежде? Ну, например, стихов, в которых поэт пытается описать мир в его сегодняшнем состоянии: мир Интернета и фаст-фуда, власти масс-медиа, сексуальной свободы и исламского терроризма (и т.д., и т.п. – сами думайте, чем сегодняшний мир не похож на вчерашний), – и не просто эти предметы и явления сами по себе, а то, как живется в этом мире человеку, чем отличается его сформировавшаяся в этом мире душа… Это не значит, что актуальными не могут быть стихи про любовь или про золотую осень. Могут – если в них выражено именно сегодняшнее восприятие любви и золотой осени».
Для того чтобы понять, почему такое объяснение природы современной поэзии принципиально важно, нужно знать еще одну (тоже принципиальную) вещь: большинством литературных критиков ставится знак равенства между понятиями «современная поэзия» и – «хорошая поэзия», настоящая, качественная, профессиональная. На мой вкус, довольно странный подход: каким образом связаны мера таланта (исключительно индивидуальное) и «современность» содержания и формы текстов?
Думается, что критики и сами литераторы допускают системную ошибку при анализе характерных черт актуальной поэзии – человек, адекватный своей эпохе, говорящий на ее языке, не может писать несовременные тексты. Задача любого автора при этом – трансформировать современный литературный язык в свой, индивидуальный, превратить общее в частное. Здесь не помогут ни глубокое знание предмета (литературы), ни знакомство с работами коллег по цеху, поскольку использование чужих опытов без переработки, проведения их сквозь призму личных представлений – удел исключительно графоманов. Настоящий поэт борется с тяжелой материей, наполненной всевозможными клише и готовыми ответами на любой вопрос. Борется с языком, предназначенным для отработки дискурсов, зачастую не просто чуждых, но даже враждебных литературе. Пожалуй, утверждать, что язык сущностно враждебен литературе, – это слишком смелый шаг. Стоит, скорее, говорить о другом: в наше время это действительно так. Поэтому литературный талант и умение ложиться на волну времени – две вещи несовместимые.
К сожалению, современная русская литературная критика серьезно больна неумением различать стремление во что бы то ни стало создать форму, ранее не встречавшуюся в литературе, и истинный талант к преобразованию языка, да и просто – талант. Это приводит к тому, что все проявления нового похожи друг на друга как две капли воды. Стремящиеся опередить свое время литераторы создают смысловое поле, на котором сами же и пасутся в итоге, подозревая при этом всех остальных во вторичности и неактуальности. Но феномен опережения писателем своего времени заключается в другом: «опережают» время футурологи, настоящие же художники – побеждают его. А победить свое время и контекст – всегда подвиг, поскольку контекст – это масса, всеобщее, а человек – частное, маленькое и хрупкое. К тому же в поэзии поиск новых форм выражения всегда был связан с тем, что классическая (а точнее – общепринятая на данный момент) форма высказывания просто не позволяла поэту говорить собственным голосом, втискивая интонацию, ритм, дыхание в искусственные рамки. Настоящая новая форма – всегда аутентична. Она не принадлежит и не может принадлежать определенному стилю или определенной эпохе. Единственно, к кому она имеет отношение – к поэту, ее породившему. Анализ творчества самых ярких представителей какого-либо течения всегда показывает только одно – абсолютизированную индивидуальность, независимость от стиля, который они представляют.
Культуру делают одиночки. А все, кого можно объединить на основе одного признака, – всего лишь хор, пусть даже и суперсовременный.
Для того чтобы проиллюстрировать отсутствие какой бы то ни было связи между навязчивой гиперактуальностью формы и содержания произведения и талантом писателя, достаточно просто представить вниманию читателей небольшую подборку стихотворений современных поэтов. Стихотворений, написанных в разных стилях, имеющих разные формы и разное содержание, но несомненно талантливых, поскольку можно писать верлибром – и быть настоящим поэтом, писать сонеты – и быть настоящим поэтом, можно отвергать стандартные формы, ломать ритм. И быть – настоящим поэтом.
Дмитрий Воденников
Так вот для чего это лето стояло
в горле как кость и вода:
ни утешеньем, ни счастьем не стало,
а благодарностью — да.
Ну вот и умер еще один человек, любивший меня. И вроде бы сердце в крови,
но выйдешь из дома за хлебом, а там — длинноногие дети,
и что им за дело до нашей счастливой любви?
И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.
Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,
не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет,
а про то, что всех заливает небесный свет,
никого особенно не жалеет.
— Ибо вся наша жизнь — это только погоня за счастьем,
но счастья так много, что нам его не унести.
Выйдешь за хлебом — а жизнь пронеслась: «Это лето, Настя.
Сердце мое разрывается на куски».
Мужчины уходят и женщины (почему-то),
а ты стоишь в коридоре и говоришь опять:
— В нежную зелень летнего раннего утра
хорошо начинать жить, хорошо начинать умирать…
Мать уходит, отец стареет, курит в дверях сигарету,
дети уходят, уходят на цыпках стихи…
А ты говоришь, стоя в дверях: — Это лето, лето…
Сердце моё разрывается на куски.
Петр Матюков
Они из соседних миров — из подвалов,
Их рвет на лоскутья пурга,
И что-то их ночью сегодня позвало
Собраться втроем у ларька.
Но что — непонятно. Тепло батареи
Не здесь — белый пар вдалеке.
Стоят и моргают, и смотрят, дурея
На лампу на ржавом шнурке.
Качается лампа, качаются тени,
Шатаются мысли — невмочь.
Смешно — у троих недостаточно денег,
Чтоб выпить в тревожную ночь.
Что делать? Уходят. Пора восвояси,
В пещерную теплоцентраль.
Уходят, качаясь, а лампа не гаснет,
А в лампе звездою спираль.
Болтает шнурок полоумной звездою.
Немытые тени. Укор.
В январской пурге растворяются трое —
Гаспар, Бальтазар, Мельхиор.
Сергей Чернышов
Отступает бренное время золота,
Наступает долгое время Бога.
Неизвестно многое о немногом,
Зерна не посеяны, но размолоты.
Анатолий Корчинский
Пусть, послушай, они захлебнутся в Твоём вине,
Надорвутся Твоими хлебами, которых пять!
Потому что чудо Того, Кто пришёл Извне,
Они тоже хотели бы посчитать.
Пусть они превратятся в небесных птиц,
И не сеют, не жрут, а только знай поют.
Ты услышишь их счастье, хоть не увидишь лиц,
А чтоб было ещё чудесней — Тебя распнут.
Ведь Твоё вино не вино, но как есть — вода!
И кому Ты всё что-то пытаешься доказать?
Удивиться наш брат сподобится, лишь когда
Ты умрёшь, а, воскреснув, умрёшь опять.
Егор Живоглядов
Постель разворочена;
кубатура
Из стен, потолка и пола
Переполнена ночью
и мной.
В наушниках лекции Аствацатурова:
Джойс,
Кафка, Альбер Камю —
В общем, нойз.
Ни одного глагола
Или чего другого, несущего радость
И простоту.
Двадцатый век:
Литература
Подвела черту,
бомбой атомной выжгла клеймо,
Итого:
Человек —
Дерьмо.
За окном абсурд,
Как и быть должно:
Над заливом туман повис.
Знаю я, кто ещё
Этой ночью не спит:
Экспресса
Невского
машинист.
Невозможно, нельзя!
Но опять — вот так.
Неожиданно. Навсегда.
Ведь бывает не только
Для всех, но для
Одного «Итого» черта.
И земля за окном,
И темень, тьма, темень, тьма
И темнота
От льда до льда.
Залив, звезда, вода, вода,
И голова моя в кустах —
А грудь в крестах.
Земля —
в крестах.
И полумесяцем уста —
Так мир над логикой смеется,
От этой логики устав.
Зима пингвином невозможным
Стоит, молчит, глядит в окно.
Луной был мастер растревожен,
А я — пингвином. Всё одно.
Фонарь потерянно мерцает
Кто был никем, тот стал — ничто.
Зачем мы?
Чем мы?
Мы?
Не знаю.
Мы ждём Годо.
Мы ждём
Годо.
Виталий Пуханов
У Себастьяна Баха
Была одна рубаха,
Он в ней ходил на службу
И так ее носил.
Когда она протерлась
На вороте и локте —
Он новую рубаху
У Бога попросил.
Он попросил у Бога
Так мало, так немного —
Не смерти, не спасенья, не истины земной.
И Бог был опечален:
Ведь Бах необычаен,
Но не было у Бога рубахи ни одной.
#ArtRead